Надо признать, основной посыл сочувствующих фашистам недовзрослых весьма похож на правду: "Италия при дуче воскресла, как Лазарь". История сего чуда крайне незатейлива. Подогретые социалистами, уставшие от парламентского бардака жители Рима, Милана и Неаполя возжелали поскорее и без лишних либеральных сложностей получить простые человеческие радости – жилье, еду и зрелища. В то же время, примитивный большевистский промфинплан "все отобрать и поделить" в мелкобуржуазных душах отклика не находил; требовался вариант похитрее. Третий путь Муссолини, он же корпоративизм, эдакий социальный компромисс между профсоюзами, капиталистами и чиновниками, идеально подошел на в качестве бесплатного сыра.
В двадцать третьем мышеловка захлопнулась; в нагрузку к прогрессивной надстройке [1881] народ Италии получил первобытный авторитарный фундамент. Знаменитый робеспьеровский девиз "свобода, равенство, братство" сменил мрачный паллиатив "дисциплина, иерархия, патриотизм". Следующий гениальный финт дуче, а именно подмена желанного народом национального благополучия на доктрину величия национального лидера, прошел естественно и незаметно. Собственного Гемпдена [1882] в Италии XX века не нашлось.
Спустя примерно час, то есть к подаче горячего, тема меня достала до печенок, я и вспылил:
— Спорить не буду, падение экономики Италии при фашистах прекратилось, пошел рост. Притом достаточно быстрый в их курьезный ультра-либеральный период. [1883] Но еще более быстрый рост начался во Франции годом раньше, а в Германии двумя годами позже. И теперь, спустя восемь лет, разрыв в подушевом госдоходе между ними и Италией вырос раза эдак в полтора.
— Разве можно так взять, и сравнить! — удивленно вскинулся от антрекота Зазубрин. — У немцев и французов что ни год, то кризис, постоянно растет безработица, множество людей голодает, забастовки и стачки непрерывно. Не сегодня, так так завтра до революции дело дойдет.
— Тем временем прикормленные Муссолини журналисты исправно рапортуют об успехах комплексной мелиорации в долине реки По и окончательном разгроме мафии на Сицилии.
— В этом же нет ничего плохого!
— Действительно, все отлично, — презрительно фыркнул я. — Вот только хоть ты тресни, а экономика соседей, со всем их перманентным парламентским блядством, растет заметно быстрее. И году к сороковому, из расчета на человека, обгонит итальянскую чуть ли не вдвое. При том что в восемнадцатом они стартовали ровнехонько с одного уровня.
Легко строить прогнозы, зная историю наперед.
— Позвольте, позвольте, молодой человек, — до Зазубрина наконец-то дошло, что разговор выкатился далеко за рамки пикейно-жилетного трепа. — Вы удивительно неплохо разбираетесь в политэкономии для…
— Заводского электрика?
— Вот именно!
— Обязательно соответствовать? — я отложил нож и ухватился правой за вилку как за ложку. — Так лучше?
— Несомненно, — помрачнел Зазубрин. Завис на десяток секунд, а затем так же как я сменил нож на вилку. — С некоторых пор принято врагов не слушать, а сразу уничтожать.
— Только кровь дает бег звенящему колесу истории, — мне вспомнились недавние газеты. — Так вроде бы говорил Муссолини?
— Разве ты можешь возразить?!
— Что этот макаронник может знать про настоящую кровь и грязь! — зло осклабился я в ответ. — То ли дело у нас…. мозги, и те стали собирать в банку, а не честно разбрызгивать пулей по стенке.
Зазубрин вздрогнул всем телом. Уперся в меня заледеневшими глазами.
— А ты видел, как крысы с визгом, в драку, выгрызают из земляного пола человечью кровь? Их языки острые, красные, как всполохи огня!
— Неужели ночные кошмары? — я отмел дьявольский образ подальше от своего сознания. — Распространенная болезнь среди… ох!
Острый носок лаковой туфельки с размаху ударил по моей лодыжке.
— Тут случайно Булгакова нет? — резко повысила голос Саша.
— Как? — отозвалась сидевшая рядом с ней дама. — Милочка, вы разве еще не в курсе?
— Что ним случилось? — неподдельно испугалась Саша.
— Так его же выпустили!
— Откуда? — тут же переключился на новую тему я. — Неужели из лагеря?
— Да нет же, из СССР, насовсем, — с величавым спокойствием разъяснила ситуацию дама. — Сам Сырцов разрешили, вот Миша и укатил к брату в Париж, еще до первомая.
— Сбежал, контра! — со странным полувосторгом-полузлорадством констатировал Зазубрин. Дотянулся до бутылки, и под тихий бульк пробормотал: — Правильно сделал, сукин сын, все равно тут никому нах.. не нужен. [1884]
При виде щедро расплескиваемой по скатерти водки я поторопился сам наполнить вином бокалы Саши и ее соседки; безобразные красные разводы совсем не то, что требуется нашему столу.
— Что ж, товарищи, выпьем за продолжение "Белой гвардии", — поднял неожиданный тост Зазубрин.
— Ему не придется писать смертельный "Батум"… — тихо добавил я скорее для себя, чем собеседников.
Однако был услышан:
— Вы так хорошо знаете Михаила? — вопрошающе подняла брови дама.
— К сожалению нет, — признался я и, поднимая рюмку, в полный голос заявил: — Но совершенно уверен, Булгаков тут единственный, кого потомки будут с удовольствием перечитывать через сто лет. [1885] То есть был тут.
Над нашим краем праздничного стола повисла бестактная тишина.
Каждый писатель уверен в собственной нетленке. Каждый мнит себя великим. Мы тут никто – они все. Сплоченные в редакциях и коллегиях, десятках авторских союзов, сбитые на пьянках рабкоров, перетрахавшие по кругу женщин своего круга, их сестер, подруг и, боюсь, многих братьев и мужей. В их шкафах спрятаны штабели скелетов. Они сплоченная, злобная, склочная стая. Мы никчемные чужаки. Только авторитет Бабеля дает нам шанс влиться, стать своими за свински ломящимся столом.
— Браво, молодой человек! Браво! — без усилий сорвала флер напряженности дама. — Давно я не слышала столь тонких комплиментов.
Она склонилась поближе к Александре, и принялась что-то ей тихо рассказывать по-французски. С каждым словом глаза моей супруги все больше и больше расширялись, пока не приняли совсем уже неприличный вид. При первой же паузе Александра быстро ткнулась в мое ухо, и на одном дыхании выпалила, почему-то тоже по-французски:
— Любовь Евгеньевна – жена Булгакова!
— Oh mon Dieu! — схватился за голову я.
— Держи, поможет! — Зазубрин недрогнувшей рукой протянул мне новую, полную дьявольской жидкости рюмку. — Все проблемы в нашей жизни от женщин! Они лучше нас, мужчин, умнее, даже умирают они красивее!
— Красиво нужно жить, а не умирать, — проворчал я. Однако рюмку принял.
В борьбе с успевшим подостыть антрекотом я краем уха прислушивался к тихому щебетанию: Саша рассказывала новой знакомой историю про найденное утром письмо. Наболело у нее, не иначе; и все бы хорошо, да только с каждым словом жены глаза Любовь Евгеньевны все сильнее наливались тоскливой болью. Угрызений совести по этому поводу я не испытывал, меня раздирало на части любопытство. Кажется, я незаметно для самого себя достиг того странного состояния, когда подсознание уже решило для себя что-то очень важное, а вот сознание – все еще ждет финального толчка.
— Спаси вас Бог, милочка! — наконец прервала затянувшийся монолог госпожа Булгакова. — Тогда, в восемнадцатом, я с большевиком не смогла.
Саша не осталась в долгу:
— Собралась умирать, да встретила Алешу, — так удивительно просто она изложила историю нашего знакомства. — Не допустила Пресвятая Богородица греха тяжкого.
— О, та жизнь, что колеблется все время на краю! — очень по-своему истолковала слова моей жены Любовь Евгеньевна. — Чужие лица, незнакомые слова, узкие кривые улицы. Грязный Константинополь, провонявший рыбой Марсель, серый мокрый Берлин. Тогда все вокруг казалась мне кошмарным сном. Каждый вечер я мечтала проснуться наутро, а за окном Литейный, пушистый белый снег, дворник у ворот о чем-то ругается с посыльным, — тени прошлого мира скользнули по ее лицу. — А получала нескончаемые, глупые тараканьи бега в пыли, по жаре или стуже, да редкие танцульки ради куска хлеба. Если бы не Миша, я бы там верно погибла! [1886]
