Коварный план Бабеля раскрылся передо мной во всем своем мрачном блеске. В руку каким-то мистическим образом попала загодя наполненная Зазубриным рюмка.
Тост родился сам собой:
— Никогда не путешествуйте с мертвецами!
Издание книги затянет время. Промедление убьет волю. Без воли мы поедем в ад в компании мертвецов. Горький уже подрядился к ним Хароном.
— Саша, ты как всегда права! Нам пора отсюда валить. Срочно, насовсем.
— Ах, какой он у вас решительный, — притворно восхитилась, а на самом деле, верно, испугалась Любовь Евгеньевна. — Берегите его, милочка, вам крупно с ним повезло. Но погодите, — она запустила руку в лежащую на коленях маленькую сумочку, пошарилась в ней, и скоро вручила Саше сложенный вдвое конверт. — Насколько я помню, вы любите читать письма. Попробуйте это, но только дома.
— Спасибо, — поблагодарила Саша.
— Спасибо, — вторил я ей, поднимаясь со стула. — В которой стороне выход из этой чертовой мышеловки?
Писательскую пирушку мы покинули в высшей степени вовремя. Дрянная водка, да с непривычки… дорогу до дома я запомнил весьма фрагментарно, а как уснул – забыл и вовсе.
Утро, кроме долгожданного чувства определенности, принесло закономерное похмелье. Плюнуть на обрыдшую работу не позволили остатки совести; пусть побег не за горами, подводить ребят-коммунаров не стоит. Так что про письмо Любовь Евгеньевны мы вспомнили уже за вечерним чаем, когда спорили, оставаться на новоселье Бабеля, или уезжать раньше.
Охнув, Саша метнулась к сумочке, вытащила конверт, нетерпеливым молниеносным движением оторвала край, и тут же недовольно скривилась:
— Ларионовка!
— Тоже мне, ценность, — обиделся я. — Она бы еще трамвайный билет тебе подарила.
— Древняя-то какая! — Саша бегло просмотрела текст. — Эти новости недели три назад по радио передавали.
— Сожги, — посоветовал я. — Хотя нет! Давай бумажку сюда, есть вариант проще, — я кивнул в сторону туалета. — Заодно и прочту.
Обратно в комнату я вломился уже через минуту, размахивая ларионовкой как флагом.
— Ты знаешь, что теперь человека из СССР можно выкупить за деньги?! [1892]
— Ну конечно же! — удивилась моей экзальтации Саша. — Про это, кажется, даже где-то в советских газетах писали.
— Так почему ты мне сразу не сказала? Это же все меняет!
— Ты цену-то видел? — скепсис легко читался с Сашиного лица.
— Десять тысяч рублей с носа! Пять килобаксов! Всего-то!
— Всего-то?! Ты вообще в своем уме?! Да это же невообразимая гора денег, нам за сто лет не заработать! Разве что у этого, который Афиноген, гонорар отобрать. И то, пожалуй, не хватит.
— Саша! — я понизил голос до шепота. — Вспомни, сколько раз я говорил тебе – в банке, который в Швейцарии, отложены совсем неплохие деньги!
— Неужели… прямо столько?!
— Больше!
— Так то в Швейцарии…
— Пустяки, — я отмел возражения. — Биография у тебя настоящая, выдержит любую гэпэушную проверку. В преступлениях ты не замечена, двоюродную тетушку или одноклассника отца за границей найдешь?
— Зачем?! Моего деда Фаддея, ну, который Зелинский, в двадцать втором сам Луначарский с вокзала провожал преподавать в Варшавский университет!
— Дед? Живет в Польше? — обрадовался я. — Вот к нему-то ты и поедешь!
— А как же ты?
— Выберусь, чай не первый раз!
Душа пела. Будущее раскрасилось в благостные розовые тона: рвать нитку границы одному, или с довеском в виде любимой жены, это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Шансы на успех, которые ранее я оценивал в недопустимо низкие восемьдесят процентов, прыгнули вплотную к сотне.
— Постой…
Возражения жены я слушать не стал. Подхватил ее на руки, и закружил, шалея учащенного биения родного сердца.
— Запомни! Все будет хорошо!
5. Особенности отечественного рабовладения
Москва, лето 1931 года (почти год с р.н.м.)
— Озверел, скотина?! — я едва успел выдернуть Сашу из-под колес протобайкера, который решил протиснуться в арку Ильинских ворот мимо телег ломовиков. — А ну стой, гад!
Куда там… только и мелькнула затянутая в кожу спина за обсаженным мухами лошадиным крупом. Нет в Москве места, которое я ненавижу больше, чем кварталы между Красной площадью и Китайгородской стеной. Здесь каждый булыжник мостовой, каждый закуток, все знакомо до боли, исхожено на сотни раз. Не просто так: год назад, совсем рядом, в Черкасском переулке, мы с Блюмкиным взорвали генсека Джугашвили и его друга Кострикова. Теперь сюда же, по соседству, как в насмешку, большевики втиснули музей товарища Сталина, а с ним зловещий экспонат, заспиртованный мозг моего альтер эго – без вины виноватого скаута Обухова.
— Вот и пришли, — прервала мой ретроспективный экскурс Александра. — Нам в западный флигель, интересно, с которой он стороны?
— Самой дальней от Ильинки, как пить дать, — мрачно отшутился я. — Куда еще энкэвэдешники могут засунуть ненавистный Иностранный отдел?
— Ты серьезно?
— Пойдем направо, по Часовой линии, — я взял Сашу за руку, как маленькую девочку. — Прошлым летом я где-то в Дальнем дворе видел на подъезде нужную табличку.
Кто бы мог подумать, что я по доброй воле поведу жену "сдаваться" в центральное, покрытое куполами, гнездовище НКВД РСФСР? [1893] Однако же… одно утешение, к охране госбезопасности нынешний наркомат внутренних дел не имеет ни малейшего отношения. [1894] В число его сотрудников входят милиционеры, пожарные, следователи угрозыска, и прочие жилкомовцы. А еще, в довесок к этому пестрому набору, на НКВД возложена выдача общегражданских заграничных паспортов и виз. То есть, то, что остро необходимо Саше в данный исторический момент.
Скоро узкая пыльная кишка черного хода привела нас на третий этаж; я толкнул дверь – открылась забитая столами и барышнями комната. Прямо в лицо, из-за сизой завесы табачного дыма, простучала недовольная очередь пишмашинки.
— Простите…
— Научитесь читать! — ближайшая машинистка злобно ткнула в сторону пришпиленного к стене листочка. — Паспорта налево и прямо.
Еще один коридорчик, в котором нужно протиснуться между ящиком с бумагами и расколотой пополам крышкой рояля, и вот оно, советское присутственное место. Клерки за метровой кирпичной стеной, общаться с ними нужно согнувшись, через тоннель забранной решеткой дыры. Окна до половины заклеены газетами, чернильницы и засохшие перья выложены на широких старорежимных подоконниках. Побитая штукатурка стены стыдливо прикрыта образцами многочисленных анкет, рукописных заявлений и прочим хламом.
— Кто последний? — сориентировалась быстрее меня Саша.
— Стой за мной, дочка, — отозвался усатый седой старикан с живыми, чуть смеющимися глазами.
Очередь показалась мне совсем небольшой, всего лишь в дюжину человек. Контингент подобрался дисциплинированный: никто не лез вперед, не толпился у окошка, мешая наблюдать за процессом оформления бумаг. Стоящая первой гражданка постбальзаковского возраста доставала из пухлой папки украшенные печатями бумажки, затем нервно, по одной, пропихивала их невидимой паспортистке. На отлете, в свободной руке, гражданка зачем-то держала отдельный развернутый лист с вклеенной фотографией.
Скормив ненасытной бюрократии последнюю справку, она порывисто прижала этот самый лист к груди, поверх тускло блеснувшего фальшивыми бриллиантами колье:
— Уж вы простите меня великодушно, господа, только бы срок продлили. Ненадолго… даст Бог.
"Заграничный паспорт", прочитал я надпись на бумаге под гербом СССР. И тут же рядом на французском: "Passeport pour l'etranger".
— А как же серпастая и молоткастая книжица?! — от удивления я не заметил, что произнес последние слова вслух. Чуть подумав, добавил, чтобы не выглядеть совсем уж глупо: — Выходит, наврал Маяковский?
