– Юг тихий.
– Поэтому и тихий. Они тихо собираются.
Шмыгалёв смотрел на карту.
– Гаранин!
Связист набрал. Гаранин ответил через полминуты.
– На моём краю – тишина.
– До какой степени?
– Я уже два часа смотрю на пустое пространство.
– Не «пустое пространство». «Пространство, где может что‑то готовиться».
Молчание. Потом:
– Принято.
Гаранин отключился.
Шмыгалёв повернулся ко мне.
– Дёмину?
– Дёмину – снимаемся с резерва, выходим в направлении южного фланга. Не торопясь. Если у Гаранина начнётся – будем на подходе.
– Согласен.
Шмыгалёв отдал команду.
Дёмин снялся через двадцать минут.
Через час начался южный фланг.
Это было то, что я предчувствовал: немцы скрытно подтянули силы вдоль речного поворота, прикрываясь местностью, и ударили в стык между Гараниным и центром – в точку, которая по нашей схеме была «слабой» (полк с правилами, не полным методом).
Удар был серьёзный: пехотная дивизия, около пятнадцати танков. Гаранин не ожидал такого масштаба.
Первый доклад пришёл от Тарасова, не от Гаранина.
– Капитан Ларин. Тарасов. Ольшанского ранило в первые пятнадцать минут. Я принял батальон. Гаранин знает.
Я смотрел на Шмыгалёва. Шмыгалёв кивнул – действуй.
– Тарасов. Оцени.
– Батальон стоит. Правила работают, но не по всем ситуациям. Прорвалась головная танковая группа – три машины, прошли через слабое место, вышли в тыл. Противотанковых там нет.
– Где они сейчас?
– Двигаются на КП батальона. До КП им двести метров.
– Что предлагаешь?
– Гранатомёты есть только у штабной охраны. Командую – встретить. Если не остановим – отойдём в овраг.
– Действуй. Дёмин в твою сторону, выйдет минут через сорок.
– Сорок минут – это много.
– Это всё, что есть.
– Так точно.
Тарасов отключился. Я смотрел на карту.
Шмыгалёв сказал тихо:
– Капитан.
– Да.
– Вы предсказали.
– Поздно.
– Нет – вовремя. Если бы вы не предсказали, Дёмин стоял бы в резерве, и Тарасову помощи вообще не было бы.
Я кивнул. Это было правильно. Но всё равно – поздно. Тарасов сейчас брал на себя то, на что у него не было ни сил, ни средств.
Через двадцать минут – доклад Гаранина.
– Прорвавшиеся танки уничтожены. Гранаты под гусеницы – Тарасов руководил. Один танкист пытался выйти, застрелили.
– Потери у вас?
– Тарасов ранен.
Я молчал.
– Тяжело? – спросил Шмыгалёв в трубку.
– Не смертельно. Осколок в плечо. Командует.
– Хорошо.
Шмыгалёв повернулся ко мне.
– Капитан. Ваш Тарасов держит батальон.
– Знаю.
– Дёмин подойдёт через двадцать.
– Тарасов до этого выстоит.
– Уверены?
– Уверен.
Я был уверен – потому что Тарасов был тем, кем стал. Не молодым горячим лейтенантом, который повёл Захарова не туда. Старшим лейтенантом, который умел держать.
К ночи бой утих.
Дёмин подошёл, прикрыл южный фланг с тыла. Танки, прорвавшиеся в стыке, были уничтожены. Гаранин со своим полком держал позиции, хотя и ослабленные. Корнилов и Безуглов на своих участках держали ровно.
Шмыгалёв собрал командиров полков в десять вечера.
– Доклады.
Корнилов: семьдесят два убитых, сто восемнадцать раненых. Подбито четырнадцать танков в зоне его огня.
Безуглов: тридцать четыре убитых, шестьдесят пять раненых. Подбито шесть танков, два – противотанковыми, четыре – на минах.
Гаранин: сто десять убитых, двести семь раненых. Из них в одном батальоне – третьем – сорок четыре убитых, восемьдесят раненых. Это был батальон Ольшанского, на который пришёлся главный удар.
Шмыгалёв слушал. Не комментировал. Ждал.
– Ольшанский, – сказал Гаранин последним. – Ранен тяжело, в санбате. Жить будет, но в бой больше не вернётся.
– Кто‑то ещё из командиров рот?
– Двое – оба в санбате.
– А Тарасов?
– Тарасов в строю. Ранение лёгкое.
– Хорошо.
Шмыгалёв посмотрел на меня.
– Капитан. Разбор.
Я думал.
Это был тот разбор, который должен был стать главным итогом первого боя дивизии. Не сводка цифр – а понимание, что сработало, а что нет.
– Товарищ генерал. Разрешите начать с того, что не сработало.
– Начинайте.
– Не сработало две вещи. Первая – мы недооценили способность немцев искать третий вариант. Я говорил, что они не пойдут на южный фланг, потому что местность невыгодная. Они нашли способ – пошли скрытно, через речной поворот, который я считал непроходимым. Это моя ошибка в оценке.
Молчание.
Шмыгалёв смотрел.
– Вторая, – продолжил я. – Полк Гаранина – на правилах. Правила сработали для типовых ситуаций. Не сработали, когда в стык вошла танковая группа в тылу. Это нестандартная ситуация – её в правилах не было. Тарасов вытянул, потому что Тарасов работает не по правилам, а по методу. Без Тарасова Ольшанский, скорее всего, не удержал бы.
Молчание в избе. Я смотрел в карту, не на лица.
Корнилов заговорил первым.
– Капитан. Можно слово?
– Слушаю.
– Я хочу сказать про вашу первую ошибку – про южный фланг.
– Слушаю.
– Я бы тоже её сделал. Я и сам считал южный фланг невыгодным для немца. Когда мы вчера обсуждали с вами схему – я кивал. Если бы вы предложили иначе – я бы спорил. То есть – это не только ваша ошибка. Это наша общая.
Шмыгалёв смотрел.
– Корнилов.
– Да.
– Зачем говорите?
– Потому что капитан принял ошибку на себя. Это правильно. Но это не вся правда. Если мы оставим только его признание – у нас вся ответственность на одном человеке. А она – на всех нас.
Безуглов кивнул.
– Согласен с Корниловым.
Гаранин молчал. Потом – посмотрел на меня.
– Капитан. Я вам – отдельно скажу. Не сейчас.
– Хорошо.
Я ждал. Шмыгалёв смотрел на меня.
– Капитан, продолжайте.
Я думал секунду. Корнилов и Безуглов сделали то, чего я не ожидал: разделили ошибку. Это меняло разбор. Раньше я говорил один, сейчас нас было трое. И это было правильнее.
– Тогда – то, что сработало, – сказал я. – Сработало главное: метод выдержал нагрузку, которая не была в нём заложена. Корнилов на центре отбил основные силы малыми потерями для такого масштаба удара. Безуглов на севере удержал участок без полного метода, на рабочей форме – это значит, что рабочая форма годится для устойчивых позиций. Гаранин на правилах удержал полк в основной части сектора – это значит, что правила годятся для типового боя. Тарасов в нестандартной ситуации применил полный метод – и сработал. Это четыре разных уровня применения, и все четыре дали результат.
– То есть метод устроен ступенчато? – спросил Корнилов.
– Так получилось, – сказал я. – Я раньше не описывал его так. Сегодняшний бой описал.
Шмыгалёв смотрел на меня.
– Капитан. Это важное наблюдение. Запишите его, пока свежее.
– Запишу.
– И, – Шмыгалёв повернулся к Корнилову, – спасибо за то, что разделили ответственность. Это правильно.
Корнилов кивнул.
Гаранин слушал.
– Гаранин, – сказал Шмыгалёв. – Что у вас?
Гаранин помолчал. Потом сказал:
– Я хотел учить полк только по правилам. Капитан предупреждал, что правил недостаточно для нестандартного. Я не слушал – точнее, слушал, но откладывал. Сегодня – увидел, что бывает, когда отложишь. Сорок четыре убитых – это плата за то, что я не послушал в январе.
Он смотрел на меня.
– Капитан. Я хотел сказать вам это публично. Чтобы все слышали.
Я смотрел на него.
– Гаранин.
– Да.
– Это не плата за вас одного. Это плата за то, что мы все недооценили скорость, с которой нужно было готовить дивизию. Я тоже мог бы настаивать сильнее в январе. Не настаивал.
– Вы предлагали. Я отказался.
– Я мог сходить к Шмыгалёву. Не сходил.
Шмыгалёв кивнул.
– Капитан прав. Это и моя ответственность.
Все трое посмотрели на Шмыгалёва. Тот не отводил взгляда.
