Через полчаса меня вызвали.
В кабинете – Шмыгалёв и Шукшин. Шмыгалёв за столом, как всегда. Шукшин – у окна, с бумагой в руке.
– Капитан, – сказал Шмыгалёв. – Командировка.
Я молчал.
– В Москву, – добавил он. – С первого апреля.
– На сколько?
– Не указано. Устно – до десяти суток. Может быть короче.
– Цель?
Шмыгалёв посмотрел на Шукшина. Шукшин подал бумагу. Я прочитал.
«Капитану Ларину С. И., штатному инструктору по тактике сто двадцатой стрелковой дивизии, прибыть в распоряжение оперативного управления Генерального штаба для участия в совещании по вопросам обобщения опыта…» – дальше стандартная формулировка. Подпись – заместитель начальника Генштаба. Ниже – приписка от руки: «Иметь при себе тетрадь рабочих записей и материалы по узловой обороне. Алтунин.»
– Алтунин, – сказал я.
– Алтунин подписал приписку, – подтвердил Шукшин. – Основной приказ – выше.
– Кто выше?
– В бумаге не указано. По стилю и по адресу – ставка.
Я поднял глаза.
– Прямо ставка?
– Не ставка‑ставка, – сказал Шукшин. – Не товарищ Сталин. Ниже – на одну‑две ступени. Но через ставку, не через фронт.
Шмыгалёв сложил руки на столе.
– Капитан. Я не знаю больше, чем написано. Но скажу одно. На такие совещания обычно вызывают, чтобы решить вопрос. Не «обсудить», а «решить». Это значит – у вас в Москве будет какой‑то выбор.
– Какой?
– Не знаю. Узнаете там.
Я думал.
– Один?
– В бумаге написано – один. Но если нужен сопровождающий – оформлю отдельно. По служебной необходимости.
– Огурцов.
– Огурцов, – повторил Шмыгалёв. – Хорошо. Оформлю.
Я кивнул.
– Что взять, кроме тетради?
– То, что считаете нужным. – Шмыгалёв подумал. – Если хотите – могу написать вам отдельную записку от себя. Не для протокола, для того, кто будет с вами говорить.
– О чём?
– О том, что я считаю нужным сказать. О дивизии, о вашей работе.
– Не нужно, товарищ генерал.
– Уверены?
– Уверен. Если они вызывают сами – у них своя картина. Ваша записка не добавит. И – может, наоборот: они посмотрят и решат, что я заранее заручился поддержкой.
Шмыгалёв подумал.
– Логично.
– Я научился у Огурцова.
– Это видно.
Шукшин впервые усмехнулся – еле заметно. У него редко двигалось лицо.
– Капитан, – сказал он. – Один совет.
– Слушаю.
– В Москве не торопитесь принимать никаких предложений. Даже самых лестных. Если будут предлагать – попросите время на обдумывание. Двадцать четыре часа. Это допустимо в любых обстоятельствах.
– Спасибо, товарищ полковник.
– Не за что.
Я вышел.
В коридоре стоял Дёмин – он уже знал, что меня вызвали. Дёмин знал такие вещи раньше, чем мне говорили: у него были свои каналы.
– Москва.
– Москва.
– На сколько?
– До десяти суток.
– С Огурцовым?
– С Огурцовым.
Дёмин кивнул. Не задавал больше вопросов – это была его манера в важные минуты.
– Дёмин.
– Да.
– Я не знаю, с чем вернусь.
– Знаю.
– Если вернусь не туда – батальон с тобой.
– Батальон со мной в любом случае. Это уже два месяца как.
Я смотрел на него.
– Я имею в виду – если меня переведут.
– Куда переведут?
– В Москву, например.
Дёмин подумал.
– Тогда я остаюсь. Здесь моя работа.
– Ты не поедешь со мной?
– Куда мне в Москве? Я полевой комбат.
– Ты можешь стать полевым комполка.
– Когда‑нибудь – да. Сейчас – комбат.
Я кивнул. Дёмин был прав. Каждый – на своём месте. Если меня заберут – я не имею права тащить с собой остальных. У них своя траектория.
– Я понял, – сказал я.
– Понял.
– Спасибо.
– Не за что.
Я пошёл искать Огурцова.
Огурцов был у Нечаева – старшины из второго полка, с которым он сдружился ещё в Бекетовке. Сидели на брёвнах за избой штаба, курили, разговаривали – о том, о чём всегда разговаривают старшины: о том, что не положено говорить офицерам.
Я подошёл. Нечаев увидел, встал.
– Товарищ капитан.
– Сидите, Нечаев.
Он сел.
– Сёма. На два слова.
Огурцов кивнул Нечаеву, встал, пошёл со мной.
Отошли шагов десять.
– Москва, – сказал я.
– Когда?
– С первого апреля. На десять суток.
– Я с тобой?
– Ты со мной. Шмыгалёв оформляет.
Огурцов кивнул. Не удивился.
– Шинель у меня в порядке. Сапоги – тоже. Кисет на дорогу есть.
– Это всё, что тебя волнует?
– Это всё, что от меня зависит, – сказал Огурцов. – Остальное – от тебя.
– Ты не спрашиваешь, зачем едем?
– Узнаю там. Сейчас не важно.
Это была его всегдашняя ровность. Я уже два года от неё зависел.
– Сёма.
– Да.
– Я не знаю, чем кончится.
– Знаю.
– Может – переведут.
– Куда?
– В Москву.
Огурцов посмотрел на меня.
– А ты – согласишься?
– Не знаю.
– Тогда чего волноваться. Поедем – увидим.
– Если переведут – ты со мной?
Огурцов докурил, бросил окурок в снег, затоптал.
– Серёж, – сказал он. – Я с тобой с июня сорок первого. Куда ты – туда я. Это уже не вопрос. Я тебе это уже говорил.
– Я помню.
– Тогда не спрашивай. Я не передумаю.
– А корова?
Огурцов помолчал.
– Корова подождёт ещё. Корове я обещал – но я и тебе обещал. Кому первый – тому первый. Тебе первому.
Я смотрел на него.
– Спасибо.
– Не за что.
Мы пошли обратно к избе штаба.
– Сёма.
– Да.
– Я в Москве – давно не был.
– Я в Москве – никогда не был.
– Совсем?
– Совсем. Из деревни – в Минск ездил. В Москву – не было повода.
– Сейчас будет.
– Будет, – согласился Огурцов. – Только за этим я бы и не поехал. Поеду – с тобой.
Это была его манера говорить важное между делом. Я уже не пытался это поправить.
Поезд шёл до Москвы трое суток.
Не пассажирский – военный, с вагоном для офицерского состава, к которому нас подцепили. Огурцов сначала растерялся – он не знал, как держаться в вагоне с офицерами, к которым он формально не принадлежал. Я устроил ему место в моём купе – нас с ним было двое, и третьим к нам никого не подсаживали (Шмыгалёв постарался).
В купе Огурцов расслабился. Сел у окна, смотрел в окно. Снег за окном таял – март к концу, кое‑где уже было видно землю, чёрные пятна. Поезд шёл медленно, часто стоял на разъездах – пропускал встречные составы с фронта.
Я смотрел на Огурцова. Он смотрел в окно. Молчал – это было его постоянное состояние в дороге.
– Что видишь? – спросил я.
– Поля.
– Знакомые?
– Не мои. Но похожие. У нас тоже такие – рыжая земля сквозь снег.
– У тебя в деревне?
– У меня в деревне.
– Ты её часто вспоминаешь?
Огурцов подумал.
– Не часто. Но крепко, когда вспоминаю. Не как картинку – как воздух. Будто там пахнет – и я пахну тем же.
– Это хорошо.
– Это нормально, – поправил он. – Хорошо – это слишком сильно. Нормально – точнее.
Я кивнул.
Поезд замедлился – впереди был разъезд. Прошёл встречный состав – теплушки, набитые солдатами, ехавшими на запад. Мы смотрели – лица в окнах, такие же, как у нас в эшелоне, бывшем в июне сорок первого. Молодые, неопытные, с отметкой «новобранец» на каждом.
– Лето сорок первого, – сказал Огурцов.
– Лето сорок третьего, – поправил я. – Эти – поедут не в окружение.
– Точно?
– Точно.
– Хорошо.
– Это и есть «хорошо», Сёма. Когда понятно, что не повторится.
Огурцов кивнул.
Мы помолчали.
– Серёж.
– Да.
– Скажи мне – что будет в Москве?
Я смотрел на него.
– Ты вчера не спрашивал.
– Вчера – не нужно было. Сегодня – спрашиваю. У нас два дня дороги, я хочу знать, к чему готовиться.
Я думал.
– Сёма. Я не знаю точно. Знаю общее. Меня вызывают, чтобы что‑то решить. Шукшин сказал – будет выбор. Шмыгалёв тоже намекнул. Какой – не знаю.
