– Тип выбора?
– Скорее всего – остаться полевым инструктором или перейти куда‑то выше. В Генштаб, видимо.
– Что хуже?
Это был типичный огурцовский вопрос. Не «что лучше» – «что хуже». Он привык думать с худшего, потому что в его деревенской голове лучшее всегда складывалось само.
– Хуже – Генштаб, – сказал я.
– Почему?
– Потому что в Генштабе я буду писать бумаги. Бумаги – нужны, но я в них не уверен. В поле я делаю руками. В кабинете – буду писать руками о том, что должны делать другие.
– Это разное?
– Очень разное.
Огурцов подумал.
– Тогда – не соглашайся.
– Если предложат настойчиво?
– Тогда – попроси время. Шукшин сказал – двадцать четыре часа.
– Ты слышал?
– Я вообще много слышу, – сказал Огурцов. – Просто говорю мало.
Я улыбнулся.
– Знаю.
– И ещё, Серёж.
– Да.
– Если выбор будет – выбирай по тому, чему ты сам учил людей.
– Чему?
– Метод нужен там, где он работает. Если в Генштабе – метод не работает, бессмысленно соглашаться. Если работает – соглашайся. Это твой принцип.
Я смотрел на него.
– Сёма.
– Да.
– Ты сейчас сказал то, что я должен был сказать сам.
– Я тебя слушаю два года, – сказал он. – Я твои принципы знаю наизусть. Когда тебе плохо думается – повторяю.
– Спасибо.
– Не за что.
Поезд снова двинулся. За окном пошёл лес – тёмный, ещё зимний. Огурцов закрыл глаза, задремал.
Я смотрел на него и думал: я давно знал, что Огурцов слышит меня лучше, чем я сам. Но впервые так чётко – он просто пересказал мне мой собственный принцип, который я в волнении забыл. Это и есть, что значит «Огурцов рядом». Не «помощник». Не «друг». А – внешняя память моих собственных опор.
Я откинулся на спинку. Закрыл глаза.
Поезд шёл в Москву.
Прибыли тридцать первого марта вечером.
Москва – не такая, какой я её помнил по той жизни, и не такая, какой видел в декабре сорок первого. Сейчас она была – рабочая. Светомаскировка ещё держалась, но не плотно, как зимой; на улицах – больше людей, больше движения. Казённые машины, гражданские, военные. Магазины открыты – пусть с пустыми витринами, но открыты.
Огурцов смотрел молча. Он впервые видел Москву и вёл себя в ней так, как вёл бы в любом большом месте: внимательно, не торопясь, не показывая, что впервые. Это была его деревенская осторожность.
Нас встретил адъютант Алтунина – молодой капитан, аккуратный, с папкой. Завёз в гостиницу «Москва», поселил в двухместный номер.
– Завтра в десять утра – товарищ полковник Алтунин, – сказал капитан. – Здесь, в гостинице, в номере на четвёртом этаже. Спросите внизу – вам объяснят. Сегодня – отдыхайте.
Он ушёл.
Огурцов огляделся. Номер был маленький – две кровати, окно на улицу, умывальник в углу. Скромно, но чисто.
– Никогда в гостинице не был, – сказал Огурцов.
– Привыкай.
– Привыкаю.
Он сел на кровать. Попробовал – мягкая.
– Серёж.
– Да.
– Это нормально, что нас в одном номере поселили?
– Нормально. Я попросил.
– Хорошо.
Огурцов умылся, переоделся в свежее (он специально взял из дивизии). Я смотрел – он тщательно расправлял шинель на спинке стула, аккуратно ставил сапоги. Это была его манера: в новых местах быть особенно опрятным, чтобы не выглядеть гостем.
Я тоже умылся. Мы поужинали в гостиничной столовой – тоже скромно, но чисто, и поднялись обратно в номер.
– Ляжем, – сказал я.
– Ляжем.
Лёг. Лежал, смотрел в потолок. Огурцов на соседней кровати дышал ровно – он засыпал быстро в любой обстановке.
Я думал.
Завтра – Алтунин. С Алтуниным я виделся в декабре сорок второго в Бекетовке, в кабинете Шмыгалёва. До этого – заочно, через документы, два года. Алтунин знал меня по бумагам, я его – по фамилии. Завтра – увижу впервые в его собственном кабинете.
Это была другая встреча – не служебная, как в Бекетовке, где он был приехавшим гостем. Здесь он у себя. Это меняло конфигурацию.
Что он мне предложит – я не знал. Шукшин сказал «выбор». Огурцов сказал – «не соглашайся, если метод не работает». Между этими двумя ориентирами я и буду двигаться.
Я закрыл глаза.
Уснул не сразу.
Алтунин принял меня в десять.
Кабинет в гостинице – небольшой, скромный, без украшений. Письменный стол, два стула, шкаф с документами. На стене – карта Союза, без отметок. Алтунин – в форме, при погонах: уже не майор, как в декабре, а подполковник.
– Капитан.
– Товарищ подполковник.
– Поздравляю с возвращением в Москву.
– Спасибо.
– Садитесь.
Я сел.
Он смотрел на меня минуту молча. Алтунин был не из тех, кто смотрит молча, обычно – но сейчас смотрел. Изучал.
– Капитан, – сказал он наконец. – Сегодня в одиннадцать тридцать – встреча. Не одна, нас будет четверо. Я. Серебров. Малинин. И ещё один человек.
– Кто?
– Узнаете.
Я кивнул.
– До встречи – успеете обдумать?
– Что обдумать?
– То, что я сейчас скажу.
– Слушаю.
Алтунин подвинулся ближе к столу.
– Капитан. Я скажу вам прямо, потому что у нас мало времени. Вам сегодня предложат две вещи. Первая – должность в оперативном управлении Генштаба. Старший аналитик по обобщению боевого опыта. Звание – майор сразу, потолок – полковник через год‑полтора. Работа в Москве, в кабинете. Вторая – остаться там, где вы сейчас, но с расширением. Вы становитесь подвижным инструктором группы фронтов – не одной дивизии. Мобильным. Звание – также майор сразу. Поле, не кабинет. Но без постоянной части.
Я слушал.
– Это две основные ветки. Будут детали – обсудят на месте. Но главное вы знаете заранее.
– Спасибо.
– Не за что. Я хочу, чтобы вы пришли подготовленным.
– Вы знаете, что я выберу?
Алтунин посмотрел.
– Догадываюсь.
– Что?
– Вторую.
– Почему?
– Потому что вы – не кабинетный человек. Это видно по всем вашим письмам Малинину за два года. Кабинетный человек пишет по‑другому.
– А Малинин – что думает?
– Малинин думает, что вы выберете первую.
– Почему?
– Потому что Малинин – кабинетный, и проецирует. Думает, что вы дозрели до Генштаба.
– А Серебров?
– Серебров не комментирует.
– А четвёртый?
– Четвёртый узнаете, и услышите.
Я молчал.
– Алтунин.
– Да.
– Зачем вы мне всё это рассказали заранее?
Алтунин подумал.
– Потому что мне небезразлично. Я подписывал документы про вас два года. Я в каком‑то смысле – соавтор того, что с вами сейчас происходит. Если вы попадёте не туда, куда нужно вам, – это и моя ошибка.
– Вам – небезразлично?
– Небезразлично.
Я смотрел на него.
– Спасибо.
– Не за что.
– Алтунин. Один вопрос.
– Слушаю.
– В декабре в Бекетовке вы сказали Шмыгалёву и мне про «мнение выше – не давить». Это и был четвёртый?
Алтунин помолчал.
– Возможно.
– Кто это?
– Капитан.
– Да.
– Если я скажу заранее – встреча потеряет смысл.
– Понял.
– Хорошо.
Алтунин встал.
– Через полтора часа – в этом же здании, на пятом этаже. Там и встретимся.
– Так точно.
Я вышел.
В коридоре – у окна стоял Огурцов. Я не звал его в кабинет, и он не пытался войти. Он стоял у окна, смотрел на улицу. Когда я вышел – повернулся, подошёл.
– Ну?
– В одиннадцать тридцать – встреча с четверыми. Алтунин рассказал заранее.
– Что они предложат?
– Два варианта. Кабинет в Генштабе или подвижный инструктор по фронтам.
– Кабинет – не наше.
– Не наше.
– Подвижный – лучше.
– Лучше.
– Тогда о чём думать?
– О четвёртом человеке. Его Алтунин не назвал.
Огурцов посмотрел на меня.
– Серёж.
– Да.
– Кто бы это ни был – это просто человек.
– Знаю.
– Кто‑то, кто читал твои бумаги.
– Знаю.
– И, видимо, читал давно.
