— Что за срочность, Игорь Валентинович? В моем отделе мы как раз проводим вивисекцию псевдо-амниотического кокона сущности класса «Альфа». Очень тонкий процесс.
Они оба бросили на нас — меня, Алису и Гену — снисходительные взгляды, словно мы были нашкодившими аспирантами, которые опять что-то взорвали в лаборатории.
— Коллеги, присаживайтесь, — Орлов указал на стулья. — Причина более чем веская. И она напрямую касается как ваших расчетов, профессор Зайцев, так и ваших коконов, Изольда Марковна. Она касается всех нас.
Он сделал паузу, давая им сесть и почувствовать тяжесть момента.
— Несколько часов назад наши молодые коллеги, — он кивнул в нашу сторону, — провели эксперимент. Эксперимент по установлению прямого информационного контакта с тем, что мы до сих пор называли «фоновой аномалией» или «Эхом». И они получили ответ.
Зайцев издал тихий, презрительный смешок.
— Игорь Валентинович, мы же уже обсуждали это. Это статистическая иллюзия. Апофения, помните? Вы всерьез собираетесь снова тратить наше время на фантазии этих… дилетантов?
— Боюсь, на этот раз дилетанты предоставили факты, которые вам будет трудно назвать «статистической иллюзией», Михаил Борисович, — отрезал Орлов. И в его голосе прозвучала сталь. — Алексей, покажите.
***
Не говоря больше ни слова, я развернул свой ноутбук и подключил его к большому настенному экрану.
На нем тут же появилась та самая медленно вращающаяся, пульсирующая трехмерная диаграмма. Автопортрет Эха.
Кацнельбоген наклонилась вперед, ее тонкие брови сошлись на переносице. Зайцев же, наоборот, откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди, с видом человека, который приготовился к просмотру плохого циркового представления.
— И что это должно означать? — его голос сочился сарказмом. — Красивая визуализация. Изящно, не спорю. Поздравляю, молодой человек, вы освоили 3D-моделирование. Это, несомненно, большой вклад в науку. Но при чем здесь «ответ»?
— Это не визуализация, Михаил Борисович, — спокойно ответил я. — Это сырые данные. Это то, что мы получили в ответ на наш запрос. Я пока не успел их полностью обработать, это лишь первичная структура.
— Тогда обработайте, — ледяным тоном произнес он. — Разложите на составляющие. Покажите мне цифры, а не эту вашу… психоделическую мандалу. Покажите мне спектр сигнала, его амплитуду, частотные характеристики. Покажите мне физику, а не художественную самодеятельность.
Он был абсолютно уверен в своей правоте. Он ждал, что я сейчас выведу на экран обычные графики, в которых он тут же найдет ошибку, артефакт, «интерференцию полей» и с триумфом докажет, что все это — лишь результат некомпетентности и разыгравшегося воображения.
— Хорошо, — кивнул я.
Я повернулся к ноутбуку.
Алиса и Гена стояли рядом, их взгляды были прикованы к экрану. Мы действовали как единый механизм.
— Алиса, дай мне данные по поляризации вспышек с датчика в ОКХ. Гена, мне нужен лог синхронизации с твоим «сигил-процессором». Я попробую использовать их как фильтры.
Следующие несколько минут прошли в абсолютной тишине, нарушаемой лишь стуком моих пальцев по клавиатуре и тихим гудением проектора. Это была напряженная, почти лихорадочная работа. Я брал этот невероятный, многомерный массив данных, полученный от Эха, и начал применять к нему один фильтр за другим. Я отсекал лишние «шумы», нормализовал данные, применял алгоритмы кластеризации и снижения размерности, которые только что придумал на ходу.
На экране сменялись картины. Сначала это был хаос точек, напоминающий звездную пыль. Затем точки начали выстраиваться в сложные, спиралевидные структуры. Потом эти структуры начали соединяться нитями, образуя что-то похожее на гигантскую, запутанную нейронную сеть.
— Еще, — тихо сказала Алиса, глядя на экран. — Используй данные по фазовому сдвигу. Он должен убрать временные искажения.
Я ввел новые поправки. Изображение на экране дрогнуло и начало перестраиваться. Хаотичные нити сплелись в строгую, геометрически выверенную решетку. Появились узлы, кластеры, четко очерченные области. Картина становилась все яснее, все более осмысленной.
— Это… это невероятно, — прошептала Кацнельбоген, снимая очки, словно они мешали ей видеть. — Структура… она повторяет морфологию синаптических связей в коре головного мозга. Но в каком-то… высшем измерении.
Зайцев молчал.
Его поза больше не была расслабленной и снисходительной. Он подался вперед, впившись взглядом в экран. На его бледном, аристократическом лице медленно проступало выражение абсолютного, чистого изумления. Он, как никто другой, понимал, что-то, что он видит, невозможно было сгенерировать случайным образом. Это была информация. Структурированная. Сложная. Осмысленная.
— Финальный фильтр, — сказал Гена. — Леха, попробуй применить к этому тот самый рунический ключ, который я тебе давал. Тот, что означает «Кто?». Используй его как селектор, как ключ дешифровки.
Это была безумная идея. Применить квази-магический символ к массиву данных, полученных из неизвестного источника. Но в этом безумии была своя логика. Мы задали вопрос с помощью этого ключа. Возможно, ответ тоже был «заперт» им.
Я нашел в своей модели нужный модуль и активировал его.
На секунду все изображение на экране замерло. А потом оно взорвалось, разлетелось на миллионы светящихся фрагментов, которые тут же начали собираться в новую, финальную картину.
Это была карта.
Она была похожа одновременно на звездное скопление, на схему метро и на фрактальную диаграмму. Она была невероятно сложной и в то же время гармоничной. В центре ее находилось то, что мы уже видели — ядро. От него расходились лучи, главные «магистрали», которые ветвились, создавая все более тонкую и запутанную паутину. На некоторых узлах этой паутины горели яркие точки, и я узнал в них схематические изображения ключевых установок НИИ. Но были и другие узлы, другие линии, уходившие куда-то за пределы видимого, в неизвестность.
Мы все смотрели на эту карту, затаив дыхание. Это было не просто изображение. Это было откровение.
И тут Зайцев заговорил.
Его голос был тихим, сдавленным, в нем не было ни капли прежнего высокомерия. Только шок. Чистый, дистиллированный шок ученого, который всю свою жизнь строил идеальный хрустальный дворец своей теории, и только что увидел, как реальность разносит этот дворец вдребезги одним ударом.
— Невозможно… — прошептал он, вставая и подходя ближе к экрану. Он коснулся его поверхности кончиками пальцев, словно не веря своим глазам. — Этого не может быть.
Он смотрел на карту, и по его щеке медленно скатилась слеза. Одна, скупая, мужская слеза, которая была красноречивее любых слов.
— Это же… карта Штайнера.
***
Тишина в кабинете Орлова стала оглушающей.
Слова Зайцева — «карта Штайнера» — повисли в воздухе, как приговор. Все взгляды были прикованы к нему, к этому высокомерному, холодному человеку, который сейчас стоял перед экраном, полностью раздавленный, его безупречная интеллектуальная броня дала трещину. Слеза, медленно ползущая по его щеке, была более убедительным доказательством, чем все наши графики.
Кацнельбоген, до этого хранившая ледяное спокойствие, впилась пальцами в подлокотники кресла. Гена замер, забыв про свой смартфон. Даже Алиса, обычно такая резкая и уверенная, смотрела на Зайцева с какой-то смесью триумфа и сочувствия.
Орлов был единственным, кто, казалось, сохранил самообладание. Он медленно поднялся, подошел к Зайцеву и положил ему руку на плечо.
— Михаил Борисович… — тихо сказал он. — Что вы видите? Что это за карта?
Зайцев не сразу ответил. Он провел рукой по лицу, стирая эту единственную, предательскую слезу, и глубоко вздохнул, пытаясь вернуть себе самообладание.
— Это… это из архивов, — его голос был глухим, неузнаваемым. — Из тех, что под грифом «Секретно-1А». Я работал с ними много лет назад, когда только пришел в институт. Пытался построить единую теорию поля, основываясь на работах основателей. Штайнер и его команда… Они были не просто физиками. Они были гениями, которые заглянули в бездну.
