Еще один трехдневный переход, и дарникцы подошли к Збыхову. За несколько верст до городища послышался могучий рев скота, и, когда совсем приблизились, увидали бескрайний стан степняков: сотни войлочных юрт и тысячи годов коней, коров и овец.
— Это же хазары! — воскликнул Сечень.
Действительно было чему удивиться: по существующему положению, хазары на правый берег Танаиса не переходили, а уж тем более не должны были подниматься вверх по течению Малого Танаиса. Конные разъезды хазарских лучников издали, не приближаясь, сопровождали колонну липовцев до самого Збыхова.
Лагерь русского кагана находился чуть на отшибе от городища, окружен был привычным кольцом повозок и белел остриями шатров. На триста гридей, определил Рыбья Кровь, опытным взглядом окидывая русский стан. Уж не в плену ли находится каган у этой орды степняков?
Однако каган Влас отнюдь не выглядел пленником, с приветливой улыбкой встречал липовского князя у своего шатра. Дарник осторожно косился по сторонам, ожидая увидеть гребенцев. Но нет, судя по доспехам и одеждам, вокруг были только айдарские гриди.
— Много ли с тобой дружины? — первое, что спросил каган.
— Полторы сотни мечей.
— Хорошо, — одобрил каган.
Было неясно: хорошо, что не так много, или хорошо, что не так мало.
Чуть погодя, после всяких досужих слов, каган и князь остались в шатре с глазу на глаз.
— Видел стан хазар? Как ты думаешь, что это такое? — испытывающе спросил Влас.
— Новый договор с тобой пришли заключать.
— Так, да не совсем. Ушли они из Хазарии, совсем ушли. Десять тысяч семей.
— Ого! — вырвалось невольное восклицание у Дарника.
— Просят дать им землю для поселения.
— Десять тысяч семей — это двадцать — двадцать пять тысяч воинов. Не многовато ли будет для простого расселения?
— Вот и мне все это говорят. Думал, хоть ты так не скажешь, — недовольно укорил каган.
Они помолчали.
— А еще требуют тебя в воеводы.
Ко всему готов был Рыбья Кровь, но только не к этому.
— Пойдешь?
— Обожди, обожди, какой воевода? Зачем им воевода? У них у самих такого добра хватает.
— Наш воевода должен быть, чтобы им переселялось спокойнее.
— Навроде заложника, что ли? — догадался Дарник.
— А это как посмотреть. Зная тебя, думаю, заложник из тебя вряд ли получится, зато воевода для такого дела в самый раз.
При дальнейшем разговоре выяснилось немало любопытных подробностей. Эта хазарская орда, во-первых, воспротивилась переводу своих вождей в иудейство, во-вторых, устала отдавать парней на войну с аланами и касогами, в-третьих, возмущена была новыми порядками, наступившими в Итиле: пять их воевод-тарханов казнили за проигранную битву.
— То есть как казнили? — изумился князь.
— А так. Теперь у них такое впредь и будет: проиграл битву — голову подставляй на плаху, — разъяснил Влас. — Новый визирь-иудей считает, что награждать воинов нужно только за победы.
— Но ведь военное счастье переменчиво?
— Кто бы говорил? — улыбнулся каган. — Вот ты бы очень хорошо там пришелся ко двору.
Дарник все никак не мог поверить в свое новое положение.
— Так это не шутка насчет воеводы для них?
— Буду я тебя для шутки вызывать из Липова. Самое главное, что отказаться ты уже даже и не можешь. Назад им возвращаться нельзя, просто возьмут и попрут, куда захочется. Начнется большая война со всеми нашими княжествами, а она никому не нужна. И неизвестно чем она может закончиться. Двадцать тысяч конных степняков — это не наши сотенные дружины.
— А мне-то что с ними делать?
— Поведешь их на своих «друзей»-ирхонов. Те, говорят, тебя хорошо на Славутиче потрепали. Вот и отомстишь по полной мере.
Что-то во всем этом не складывалось.
— А захотят они пойти на ирхонов? А что, если соединятся с ними и обрушатся на наш каганат или западные словенские княжества?
— Ты затем и нужен, чтобы не соединились и не обрушились, — как нечто простое и очевидное, пояснил Влас.
— Чего-то ты, каган, недоговариваешь, — заметил Дарник.
— А недоговариваю я то, чтобы ты не вздумал с новой ратью двинуться на Алёкму. Будет княжеский суд, и все между вами решим.
Вместо слов Рыбья Кровь достал из-за пазухи опись липовских потерь.
— Что это? — спросил каган, принимая пергамент.
— Вира для Алёкмы. Заплатит — уладим все миром.
— Разумно, — похвалил Влас. — Но клятву на мече ты мне все же дай.
Каган позвал своих воевод и тиунов, и в их присутствии Дарник поклялся до княжеского суда не мстить князю Алёкме. Но предложенные слова «не приступать к Гребню и не творить разорение гребенской земле» Рыбья Кровь сказал по-другому: «Не проливать крови гребенских людей».
— Это что же, если ты всех алёкминцев повесишь, это тоже будет не проливать крови гребенских людей? — насторожился один из воевод.
— Если мне удастся всех его гридей переловить без крови, то тогда таких молодцов не зазорно будет и повесить, — насмешливо откликнулся Дарник.
Присутствующие от души посмеялись его шутке.
— Смотри, ты на мече поклялся! — строго предупредил каган.
Все произошло так скоро и внезапно, что Дарник даже не сразу сообразил, что обрекает себя и своих воинов на еще одну зиму без отдыха и даже без подходящего зимнего пристанища, ведь не считать же пристанищем войлочные юрты, занесенные сугробами. Да и вообще, что это за дело такое: с горсткой людей пребывать среди целого моря чужеродных, отнюдь не самых добродушных степных воинов? Однако назад отступать было уже поздно.
— Ну хорошо, разобью я с ними ирхонов, а дальше что? — спросил Дарник, когда они снова остался с каганом наедине.
— Да ты думаешь, этим хазарам много надо? Хорошо перезимовать, и только.
— А весной что?
— А весной они оглядятся и станут требовать товаров за своих коров и овец. На этом всегда оступались города и землепашцы — требовали слишком большую плату за свой хлеб, ткани и железо. У степняков все просто: не хотите меняться по-честному — заберем ваше барахло даром. Это для тебя будет самым трудным: удержать от большой корысти таврических и словенских купцов. Ну да ты торговаться умеешь.
— А потом что? — уныло повторял Дарник, со вниманием слушая откровения кагана.
— А дальше у тебя две дороги: на Таврику или на запад за Славутич.
— И сколько это будет продолжаться?
— А сколько получится. Пока мы не натравим на них других степняков. Словом, без хорошей брани ты с ними не останешься, это я тебе обещаю.
«Ободренный» столь сомнительным образом, Рыбья Кровь вместе с Власом стали принимать тарханов хазарских улусов.
Их было пятнадцать человек во главе с ханом Сатыром. Они входили в каганский шатер размеренным шагом и чинно занимали указанные им места. Толмачей не было, почти все тарханы прекрасно понимали по-словенски. На всех подчеркнуто не было никаких боевых принадлежностей, а лишь мирные полотняные халаты, вышитые орнаментами, свидетельствующими о принадлежности к определенному роду и улусу. С удивлением Дарник отметил среди них трех женщин. Каганский тиун шепотом объяснил ему, что они представляют здесь своих мужей-тарханов, которые по какой-либо причине не смогли явиться.
Когда все собрались, слуги внесли еду и питье. Трапеза проходила в молчании, степная учтивость требовала сначала привыкнуть к присутствию друг друга. Дарник, как невеста на выданье, почти не поднимал глаз, зато хорошо чувствовал пронзительные взгляды гостей, время от времени обжигавшие его.
— Липовский князь Дарник Рыбья Кровь принимает ваше приглашение, — вдруг без всякой подготовки заявил Влас.
Снова последовало продолжительное молчание.
— Теперь послушаем князя Дарника, — еще более неожиданно произнес каган.
Как хорошо, что у него уже был опыт общения с мирархом Калистосом!
— Я хочу в каждый ваш улус направить своего воеводу. Распоряжаться он не будет, просто мне нужны везде свои глаза и уши.
Сатыр чуть заметно согласно кивнул головой.
