— Ладно, давайте проще. Где вы родились, доктор?
— Москва, — быстро ответил Егор.
— Какая Москва?
— Ну... обычная.
— Уточните. Год, район, улица.
— Девя... — Егор осёкся. — Девят...надцатый район.
— Такого нет, — отрезал Рудаков. — Придумали.
— Может, переименовали, — сказал Егор. — У вас тут любят переименовывать.
Ежов прыснул, но быстро осёкся, будто сам себе запретил.
— Доктор, — сказал Рудаков, почти ласково. — Вы поймите, я ведь не зверь. Мне просто нужно знать, кто вы. Если скажете правду — жив останетесь.
Егор посмотрел на лампу. Свет в ней стал ровным, будто выжидающим.
— А если я скажу правду, — тихо произнёс он, — вы мне не поверите.
— Попробуйте.
— Я… издалека. Очень издалека.
— Дальше Сибири?
— Намного дальше.
— Китай?
— Ещё дальше.
Рудаков усмехнулся.
— Америка, значит?
— Нет.
— Тогда что?
Егор вздохнул.
«Ну всё, психиатрическая практика в чистом виде. Сейчас либо поверят, либо сдадут в лабораторию».
— Из будущего, — сказал он. — Доволен?
Пауза затянулась. В тишине отчётливо слышалось только тикание часов и далёкий шум с улицы.
Ежов выронил спичку на пол. Она скатилась под стол, оставив на паркете тонкую тёмную полоску.
— Что вы сказали?
— Из будущего, — повторил Егор. — Из двадцать пятого года.
Рудаков смотрел на него без эмоций, потом усмехнулся.
— Из двадцать пятого? Тысяча девятьсот двадцать пятого?
— Нет. Две тысячи двадцать пятого.
Теперь замолчали оба.
Ежов медленно откинулся в кресле, затянулся.
— Ну, доктор, — сказал он, выпуская дым. — У вас диагноз тяжелее, чем у меня.
Рудаков не засмеялся.
— Допустим, — сказал он спокойно. — А лампа? Она тоже из вашего будущего?
— Да.
— Для чего она?
— Освещение.
— Освещение чего?
— Рабочего места.
— Без проводов?
— Технологии... — Егор попытался улыбнуться. — Далеко шагнули.
— Я вижу, — Рудаков ткнул пальцем в лампу. — А если я скажу, что она связывает вас с вашими?
— Какими моими?
— С теми, кто вас сюда отправил.
Егор не ответил.
Майор открыл папку, вытащил бумагу.
— Здесь сказано, что вас видели на дворе Лубянки ночью. Из ниоткуда. Вспышка света, и вы появились.
Он поднял глаза:
— Это правда?
— Я... не помню.
— Удобно, — кивнул Рудаков. — Все, кто у нас бывает, ничего не помнят.
Лампа снова дрогнула. Свет стал холоднее. В зеркале — движение. Силуэты стали чётче, почти человеческие.
— Они опять тут, — шепнул Ежов. — Глядите!
Рудаков медленно повернулся к зеркалу.
— Я вижу, — сказал он тихо. — Интересно...
— Это ваши голоса? — спросил он Егора. — Из вашего времени?
— Нет, — выдохнул тот. — Я их не слышу.
— А зря, — Рудаков наклонился ближе. — Они смотрят на вас, доктор. Может, ждут сигнала.
— Какого сигнала?
— Вот этого.
Он резко нажал кнопку на корпусе лампы.
Яркая вспышка на секунду ослепила всех — в комнате будто наступил небольшой, но очень решительный полдень. Бумаги взлетели со стола, закружились, устроив беспорядочный танец в воздухе. На зеркале тут же пошла трещина — ровная, диагональная, как будто кто-то решил разделить отражение пополам по линейке.
Ежов вскрикнул и отшатнулся к стене, забыв про все свои регалии. Егор закрылся рукой от яркого света и в тот же миг почувствовал знакомое головокружение — как будто под ногами неожиданно исчез пол, а воздух стал густым и тяжёлым, словно вода, в которой не хочется задерживаться надолго.
— Что вы сделали?! — крикнул он.
— Проверил теорию, — ответил Рудаков спокойно. — И, кажется, попал в точку.
Свет мигнул ещё раз. Тени в зеркале дёрнулись, словно кто-то пытался выйти наружу.
Ежов отшатнулся, уронил стакан.
— Вы... вы видели? — прохрипел он. — Они... тронули стекло!
Рудаков всё так же спокойно сидел.
— Доктор, — сказал он тихо, не глядя на Ежова. — Похоже, вы действительно не из наших времён. Но теперь вы — наша собственность.
Егор медленно выпрямился.
«Отлично. Психиатр в плену у чекистов, зеркало шепчет, лампа дышит, а клиент — сам глава НКВД. Вот она — советская наука в действии».
Он улыбнулся криво.
— Тогда, майор, советую завести историю болезни. С большим разделом “невероятное”.
Рудаков кивнул.
— Уже завёл, доктор. И, поверьте, это будет интересный эксперимент.
Свет в лампе дрогнул — сначала едва заметно, как будто зевнул, потом сильнее, нервным подрагиванием, будто сам хотел что-то сказать, но не решался. Стеклянная колба чуть звякнула, и по стенам поползли тени — длинные, дрожащие, будто кто-то за ними двигался.
Лампа мигнула ещё раз — коротко, с капризом живого существа, уставшего держать лицо. И в этом миге что-то словно подтвердилось. Без слов, без звука — просто да.
Егор поднял глаза. Свет упал ему на лицо, и всё вокруг стало нереально плоским — стены, кровать, собственные руки. Комната будто съёжилась, слушая вместе с ним.
Воздух густел, наполняясь электричеством, тем самым — перед грозой, когда всё внутри знает, что дальше уже не будет просто тишины.
Глава 5: Комната в квартире Ежова
Комната, что досталась Егору, была, честно говоря, крошечной — даже на комнату не тянула, скорее напоминала остаток кладовой, которую из жалости отделили тонкой перегородкой. Пол — тёмный, рассохшийся, скрипел при каждом шаге так, будто хотел подать жалобу на жильца. В углах поселились пучки паутины, а под потолком темнело жёлтое пятно сырости, и с каждым днём оно, кажется, расширяло свои границы.
Пахло тут богато: плесень, керосин и ещё какая-то удушливая смесь, вроде бы гнилое дерево, но если принюхаться, то угадывалось нечто ещё, что-то резкое и совершенно неофициальное — запах, который въедался в слизистую и не собирался уходить.
Егор аккуратно затворил дверь, прислонился к ней спиной, стараясь не дышать слишком глубоко — экспериментировать с местной атмосферой не входило в планы. Снизу, из-под щели, пробирался ледяной сквозняк, а по ободранным обоям с желтоватыми полосами будто прокрадывался слабый ток. Дом жил своей жизнью: потрескивал, шевелился, иногда вздыхал в темноте, будто обсуждал всё происходящее со стенами наедине.
— Прекрасно, — сказал он тихо. — Комфорт, тишина, никаких соседей… кроме тараканов и, возможно, агентов.
Кровать пристроилась у самой стены — железная, с облупленными белыми перекладинами и пружинами, которые начинали скрипеть при любом движении, даже если просто думать о повороте. Матрас на ней был тонкий, в некоторых местах продавленный до дыр, набивка сбилась в комки, давая понять: здесь сменилось не одно поколение жильцов и каждое добавляло свою вмятину в общую историю.
Чуть поодаль стоял стол — старый, шаткий, ножки у него разъехались в стороны так, что порой казалось, будто стол вот-вот пустится в пляс. Чтобы он не опрокинулся, приходилось ловко ловить баланс. Лампа на столе была потёртая, со следами жизни в виде царапин на стеклянном абажуре, светила она скупо, оставляя на столешнице только жёлтое пятно.
Егор провёл пальцем по поверхности — толстый слой пыли не стал стесняться, тут же облепил кожу и оставил на память аккуратную серую полосу.
«Так, — подумал он. — Диагноз помещению — хронический мрак, симптоматика — паранойя. Подозреваю, что лечить тут придётся меня».
Он сунул руку во внутренний карман — и на месте застыл. USB-лампа опять оказалась у него. Только что, буквально несколько минут назад, он видел её на столе у Ежова и мог бы поклясться, что не ошибся. Ещё недавно лампа лежала у него, потом пропала, теперь вот снова вернулась — будто сама выбирает, где ей удобнее находиться.
Егор завернул лампу в носовой платок, спрятал под матрас. Сердце колотилось чаще обычного — то, что происходило, переставало быть просто странным, оно выходило за пределы возможного, как если бы привычные правила вдруг отменили.
