* * *
Король польский вступал в Калугу натурально как завоеватель. У ворот города его встречала целая делегация, возглавляемая, конечно же, Мариной, воровской царицей. Лишь на шаг позади неё стояли атаман Заруцкий, что попробовал было себя под Смоленском да сбежал из войска Жолкевского, и князь Трубецкой. Если казак Заруцкий одевался на польский манер и его даже можно было издали принять за шляхтича, то Трубецкой был князь московитский и оделся как положено в длиннополый опашень, нацепив обязательную шапку трубой, которой такой же боярин Заруцкий пренебрёг. Тут же был и Ян Пётр Сапега, правда, в первые ряды не совался, хотя там ему было самое место, как гетману покойного царька. Царица Марина, которая больше не выглядела императрицей Российской, все видом своим старалась показать смирение перед монархом и платье надела такое, что подчёркивало её положение, обтягивая заметно выросший живот.
Когда конь короля остановился, Марина картинным движением упала на колени и протянула руки к конским копытам.
— Молю тебя, брат мой Сигизмунд, — проговорила она просительным тоном, к которому вообще-то не привыкла, — защити меня и сына моего от происков лжецаря, что в Москве засел. Лишь на тебя, государь и брат мой, уповаю.
Это был неожиданный поворот, к которому Сигизмунд оказался не готов. План, который ему предложил Лев Сапега и на который он скрепя сердце согласился, рушился прямо на глазах. Сейчас он мог проигнорировать просьбу Марины, отправив её к отцу, тем более что тот находится рядом, прямо в королевской свите. Вот только этот поступок не лучшим образом скажется на будущих отношениях с бывшими придворными царька. На самого калужского царька можно было бы и наплевать, но на Заруцкого с его казаками и Трубецкого, который управлял большей частью войска самозванца, уже не получалось. Они могут попросту уйти и увести своих людей, и сделать с этим Сигизмунд ничего не сумеет. Затевать войну ещё и с ними было глупо, даже после победы у него не останется войска, чтобы продолжать поход на Москву. А значит, планы придётся меня на ходу. И Сигизмунд поступил так, как, наверное, не ожидал никто среди присутствующих. Порой король польский мог удивить всех, даже себя самого.
Он ловко спрыгнул с седла и продолжением движения опустился на колено перед Мариной.
— Сударыня, — произнёс он так, чтобы услышали все, — дайте я помогу вам подняться. Негоже сестре стоять перед братом на коленях.
И он аккуратно поднял её на ноги. Марина замерла, сама не зная, что ей сказать. Однако этого и не требовалось. Сейчас на сцене было место лишь для одного актёра, остальным досталась роль статистов. Слов им не полагалось.
— Я швырну московскую корону под ваши ноги, — заявил он, — а ваш сын, наследник законного московского царя, воссядет в Кремле и наденет шапку Мономаха. Я сделаю его московским царём.
Тут бы разразиться овациям, достойным лучшим театров Европы или хотя бы трубам запеть. Но вместо этого слова Сигизмунда встретил тишина, вот только звучала она куда громче любых труб и громовых аплодисментов.
Глава двадцатая
Нарская конфузия
Как всякий Чингизид, а Крым-Гераи были потомками величайшего из ханов, ведя свой рода от Джанак-оглана, младшего брата отца хана Тохтамыша, потомка Тука-Тимура, тринадцатого сына Джучи, старшего сына Чингисхана, Джанибек-Герай не стал входить в Серпухов. Чингизиды входят только в покорённые города. Его орда, а своё войско он предпочитал называть именно так, разбила стан за его стенами, пугая серпуховчан целым морем юрт самого разного размера и табунами коней, объедавших траву на много вёрст окрест.
В этот стан въехал князь Иван-Пуговка вместе с парой гайдуков. Большую часть детей боярских, сопровождавших его, он оставил в Серпухове, взяв с собой лишь двоих, самых верных, кому мог безоговорочно доверить свою жизнь. Оба понимали, что из стана Джанибек-Гирея они могут не выбраться живыми, однако вызвались охотниками, не задумавшись ни на секунду. Князь верхом проехал до самой роскошной юрты Джанибека, и только перед ней спешился. Они были равны, ведь Иван — князь и брат русского царя, Джанибек же приёмный сын нынешнего крымского хана Селямет-Гирея и калга, второй человек в ханстве после самого хана. Конечно, о равенстве в стане Джанибека князь Иван говорить бы не стал, однако и раболепствовать, словно в Сарай за ярлыком явился, тоже не будет. Даже если это может стоить ему жизни. Татары силу уважают и с тем, кто перед ними глаз поднять не смеет, говорить будут как с рабом, а то и хуже, словно с псом.
Спешившись, Иван кинул поводья сопровождавшему его дворянину и остановился на пороге Джанибековой юрты. Входить без приглашения не вежливо, а уж татарский княжич мог воспринять это как прямое оскорбление. Однако один из рабов тут же откинул перед Иваном полог юрты, впуская внутрь. О нём знали и мурыжить на пороге не стали.
Внутри на кошмах сидели сам Джанибек-Гирей и его верный мурза Кантемир, пили что-то из пиал. То ли чай, то ли кумыс, то ли ещё что. Джанибек кивнул князю Ивану, и тот сел напротив.
— Поминкам твоим рад, — так приветствовал Ивана крымский княжич. По-русски он изъяснялся вполне прилично, хотя и с гортанным акцентом жителя степей. — Царь твой никогда на них не скупился.
— Он уважает тебя, Джанибек-Герай. — Иван постарался произнести фамилию собеседника правильно, а не на русский манер, тем самым демонстрируя ему своё уважение. — Но больше ничего прислать не сможет.
— Отчего так? — приподнял бровь Джанибек. — Или оскудела казна в Москве? Так я могу и сам взять, что захочу, без царя.
Кантемир-мурза что-то произнёс на татарском. Джанибек в ответ усмехнулся, однако тут же велел ему говорить по-русски.
— Гость в моей юрте не должен тревожиться, что мы сговариваемся против него или его царя, — пожурил он мурзу, говорил при этом по-русски. — Он должен понимать каждое слово, что говорится здесь.
Князь Иван предпочёл не заметить этих слов, хотя и говорились они явно для него, однако вежество требовало делать вид, что он их не слышал вовсе.
— Не сможет поминки слать государь потому, — ответил князь Иван, — что на Москву из Калуги войско сильное двинулось. Калужский вор помер…
— Как? — перебил его Джанибек.
— Бают, убили его, — проглотив оскорбление, ответил князь Иван. Он ждал подобной реакции и был к ней готов. — На зайцев охотился, да самого как зайца и подстрелили. А татар, что служили ему, перерезали всех.
— Так то касимовские были, — махнул рукой Кантемир-мурза, говоривший с ещё более сильным акцентом, чем Джанибек. — У них жидкая кровь, что с них взять.
— А после того, как помер калужский вор, — продолжил Иван, снова как будто его и не перебивали, — вдова его упала в ноги ляшскому королю Жигимонту. Тот прибрал себе всех, кто служил прежде вору, да двинулся на Москву.
— Вот как, — глотнул из пиалы Джанибек-Гирей, — выходит, совсем худо твоему государю без нас придётся.
— Совсем худо, — кивнул князь Иван.
— А я слыхал, князь Скопин побил ляхов крепко, — встрял Кантемир-мурза, — и с войском стоит у самых стен Москвы. Нами прикрыться решили?
— Нет силы в войске родича нашего, князя Скопина, — покачал головой князь Иван. Раб, конечно, поднёс ему пиалу с кумысом. Не то, чтобы князь любил его, однако отказаться — обидеть Джанибека, и он сделал глоток. — Крепко досталось ему при Клушине и после под Смоленском. Победить ляхов он не смог, и нет веры ему. Да и шатко войско его. Свеи на сторону глядят, калужских дворян да детей боярских много, а им веры нет, они за вора стояли, почитай, ещё вчера. Рязанцы тоже нестойки, их воевода на Москве против царя голос поднимает. Мало сил у Скопина, не достает их отбиться от ляхов.
— Значит, царь Василий хочет, чтобы мы его спасли, — кивнул Джанибек, делая глоток кумыса из пиалы, и раб тут же полил ему ещё, чтобы не опустела. — Будет так, — снова кивнул он. — Бери кошун в три кюгана,[1] Кантемир, — велел он верному мурзе, — всех на самых быстрых конях, и веди их наперерез Жигимонту и войску его. А я поспешу следом с остальным войском.
