Мастер помолчал.
— Неописуемо, — наконец согласился он. — Невыносимо.
— А уши? Уши не могли же?..
Ло Чжоу приподнялся и сел. Скомканное одеяло соскользнуло на пол. Скупыми движениями он коснулся висков, зарылся в волосы. Густая волна иссиня-черных прядей вдруг покосилась и съехала в сторону, опускаясь на правое, до сих пор обнаженное плечо.
Парик потянул за собой тонкую полоску выделанной кожи, старательно забеленную пудрой. Она проходила под подбородком, как лента головного убора, а концы ее прятались под париком у висков. Онемев, Кот смотрел, как человеческие уши Мастера соскальзывают вниз вместе с волосами, обнажая гладкость кожи и рыжие короткие пряди, собранные в тугой пучок.
С прежней отстраненностью Ло Чжоу распустил его — и медные кудри рассыпались, едва достигая плеч. Солнце зажгло в завитках красные и золотые искры, поблескивая драгоценными камнями по атласным, тяжелым волосам.
Разведя пряди в сторону, Мастер слегка наклонил голову. Его глаза были пустыми.
Кот не сдержал болезненный вздох и подался вперед, сцепив зубы. В сплетении прядей виднелись два нежно-розовых отверстия, лишенные ушных раковин. Только тонкий рубец по краю показывал, что в прошлом эти самые пушистые кошачьи уши все-таки были.
«Рыжие, — подумал Кот, — они были рыжие». Нежный пушок чуть светлее оттенка волос остался у самой кромки, беспомощный и неуместный. Горло сдавило ледяной рукой ужаса.
— Кто это сделал? — низким, разом осипшим голосом спросил он. Он не мог смотреть на изуродованные уши, но и глаз отвести не мог.
Гляди: пока ты упиваешься жалостью к себе, кого-то жизнь не просто пинала — уничтожала. Стирала. Сколько раз нужно было ударить, чтобы человек спрятался за такой толстой и колючей броней?
Чем больше косметики, тем меньше видна разница между живым лицом и восковым подобием ушей…
— Мама. — Ло Чжоу пожал плечами и тряхнул волосами, жмурясь. — Она знала, что мне предстоит, и решила облегчить мне жизнь… по-своему.
— Искалечив?!
— Ну, для нее это не было чем-то ужасным, она просто исправляла меня. Делала нормальным. — Лицо Мастера исказила короткая судорога. Он набросил на плечи изорванный шелк и попытался заново завязать пояс. — Так я привлекал меньше внимания. Ей казалось, что достаточно внушить мне ужас перед людьми и отрезать лишнее — и все обойдется.
— Но все не обошлось. — Кот отвел глаза. Длинные белые пальцы, старательно расправляющие изодранный шелк, вызывали в нем смутное чувство злости на самого себя. — Давно ты с ним?
Мастер нахмурился, но Кот вдруг почувствовал, как комок в горле разом разросся. Кусочки сложились в единое целое: придвинувшись ближе, он осторожно и даже робко потянул на себя конец кое-как закрепленной повязки, безмолвно прося разрешения.
— Да не может этого быть… — ошеломленно пробормотал он, глядя на проступающую сквозь рану алую метку. — Она же не черная, она красная! Как давно она у тебя? Он ни о чем не знает, правда?
— Полжизни, — бросил Мастер и вырвал из пальцев Кота окровавленную полосу шелка. — Около двенадцати лет. Разве я мог кому-нибудь показать это?
— И все эти годы ты один, а он не подозревает, что ты… — Кота разобрал истерический смех. Он вспомнил боль в глазах Ши Мина, короткие проблески чуждой для него жестокости и осторожную, уютную заботу. — Пожалуйста, скажи, что он ничего не знает.
Я не переживу, если он тоже был среди тех, кто наступил тебе на горло.
— Откуда ему знать? Я и сам только недавно разобрался до конца, что это и как оно работает. — Мастер помолчал и запрокинул голову, позволяя солнечным лучам огладить лицо. — Я за всю жизнь не видел никого, похожего на меня. Ты первый. Откуда нам обоим было знать?..
Ло Чжоу зажмурился, и с него словно сошла плотно приросшая маска, обнажая измученную плоть.
— Я думал, что это дружба, — хрипло, вымученно заговорил он. — Откуда мне было знать, что моя жизнь уже закончилась? С тех пор меня больше не было — ни дня, ни секунды, — а был только он и его желания. Старый император принял меня, дал мне возможность выслужиться, вынюхивая и выпытывая информацию. Тогдашний маршал пил больше, чем следовало, и даже не смог запомнить, когда выложил мне все о смерти родителей Ши Мина. Сначала это была просто информация, которой я должен был распоряжаться, но со временем… Это стало навязчивой идеей. Я должен был отомстить, должен был ответить на причиненную ему боль, чтобы Ши Мин не лез сам в эту грязь. И я… ответил.
Огонек муки и безумия мелькнул в зрачках Мастера.
— Я сдал этого маршала, когда он ввязался в дурацкий заговор. С него сталось бы потянуть Ши Мина за собой… И второй заговор, унесший жизнь старого императора, тоже моих рук дело. — Он замолчал и усмехнулся язвительно, но вместе с тем униженно. — Я был тем, кто на самом деле заставил Юкая убить отца. Это оказалось несложно: мальчик и вправду был готов на все ради брата и ненавидел отца, но именно я толкнул его на убийство. К тому времени старый император готов был избавиться от Ши Мина точно так же, как избавился от его родителей. Императору всюду мерещились заговоры, только вот настоящие он не смог отличить от тех, что существовали только в его разуме… Одного я не учел — способностей сибайцев.
Голос его становился все громче, едва не срываясь на крик.
— Я — самое страшное зло, которое случалось с этой страной! — Ло Чжоу закусил губу, и вниз по подбородку скользнула капелька крови. — Все это — моих рук дело! Только так я мог защитить его, я только так и умею защищать… Не закрывая собой, а упреждая удар.
— Поэтому ты не говорил про Юкая? — Кот наконец нащупал ускользающий смысл и похолодел. — Нет, я не понимаю.
Не хочу понимать.
— Старый император был опасен, и я уничтожил его, — равнодушно заметил Мастер. — Наставник-предатель был виновен и глуп, но дорог Ши Мину, поэтому мне удалось сохранить ему жизнь, пусть и поунижаться пришлось достаточно — и мне, и самому Ши Мину. Но к тому времени, когда я узнал о Юкае… им уже нельзя было встречаться. Он не мог выжить, не было ни единого шанса, его душа должна была разлететься на части. Если бы Ши Мин увидел его смерть своими глазами… Его жизнь оказалась бы короткой и полной боли, и тут я не смог бы ему помочь. Ты знаешь, ты должен знать, как это страшно!.. В твоих действиях нет никакой логики, ты просто кидаешься на опасность, как бешеный пес. Бросаешься и грызешь, и воешь, и не знаешь, что еще сделать, чтобы тоска внутри унялась. Я должен защитить его ценой любых жизней — чужих или своей. Должен оградить… ото всех, от всего, закрыть…
Голос сорвался на высокой ноте, и Мастер отвернулся, неловко пряча лицо.
— Он никогда не приказывал мне, и это оказалось самым страшным, — со злостью продолжил он. — Когда не знаешь, что предпринять, делаешь так, как видишь. Но я вижу неправильно. Я изломан, и мое понимание справедливости для других кажется чудовищным. Но я не мог не делать этого. В тебе я увидел себя и себя же возненавидел, а потом и его возненавидел… Было бы легче, будь я чистокровным… А теперь ты свободен, а я обречен гнить вечно, пока не останется от меня только злость. Я никому не был нужен ни дня, ни секунды. Я полз наверх, искал крохи о том, кто я и откуда, а когда добрался — кубарем покатился в бездну, из которой уже не смог выбраться. Я нашел себя прошлого, но потерял всякое будущее. Наверное, я меняюсь, и чувство вины не дает мне уйти сейчас, толкает на попытки что-то исправить… Но как только я сделаю все, что смогу…
Кадык его нервно дернулся.
— Живой труп, — прошептал Мастер и ухмыльнулся криво.
Его беспокойные пальцы тем временем превратили окровавленную повязку в сотни крошечных лоскутков, но он продолжал разрывать их, разделять на отдельные нити.
— Мы скажем ему, и он отпустит тебя! — Кот соскочил с кровати и заходил из стороны в сторону. Из груди рвалось глухое рычание. — Он хороший, он не станет мучить тебя. Раз меня отпустили, значит, способ есть… Он ведь где-то здесь? Он приехал за мной или к нему?
