— Нет, ну... не может быть... — выдохнул он.
Под рисунком была приписка:
«Он видел».
— Так, стоп. Стоп, стоп. — Он встал, зашагал по комнате. — Что значит «он»? Кто он?! Кто видел?! Почему он... почему он... похож на папу?
Он вновь подошёл к тетради, медленно, как к гадюке.
— Это... нет, подожди. Это просто совпадение. Просто... генетика. Истерика. Сочетание подбородка с бровями — обычное дело. Миллионы людей с такими лицами. Вон у Ленина тоже была борода. И что?
Он осторожно ткнул в лицо на рисунке.
— Это не он. Это... может, дед. Или какой-нибудь Иван Кондратьевич, случайно похожий. Всё, Егор, хватит.
Но тетрадь не соглашалась. Она лежала и дышала. Во всяком случае, ему казалось, что она слегка приподнимается на вдохе. Или это пыль. Или ламинат ведёт. А может, и его собственные сосуды уже свистят от бессонницы.
Он подошёл к керосинке и прибавил света. Лампа фыркнула, вспыхнула чуть ярче и снова зашипела, как будто ей тоже было не по себе.
— Ну давай, давай, покажи мне ещё что-нибудь. Может, телефон отца в 1938 году напишешь? Или паспортные данные? — процедил Егор, возвращаясь к тетради.
Новых записей не появилось.
В комнате стало как-то тесно. Стены слегка съехались — чисто символически, но чувствительно. Егор вытер пот со лба и присел обратно на кровать. Он держал тетрадь на вытянутых руках, как будто она могла заразить его чем-то — шизофренией, туберкулёзом или знанием, которого он знать не должен.
Он облизал губы, глядя на слова «Он видел».
— Да видел он, конечно... — пробормотал он. — И теперь я вижу. А дальше что?
Он всё ещё смотрел на рисунок. Лицо, будто срисованное с паспортного фото отца, только моложе, с углом подбородка построже. Егор провёл пальцем по надписи «Он видел», как будто от этого зависело, исчезнет ли она.
И тут началось.
Мерцание лампы стало прерывистым — как будто кто-то пытался регулировать её свет с соседней квартиры, вращая ручку через стену. Комната подалась вбок. Нет — не сама комната, а ощущение, будто пространство сделало шаг влево, как человек, который хотел сказать «простите» и не решился.
Он не успел испугаться — как будто сознание сработало по заготовленному сценарию.
Комната исчезла.
Вместо неё — старая кладовка. Из детства. Нет, даже не кладовка — чулан. Где отец хранил инструменты, банки с винтами, пачки макулатуры и тот самый деревянный ящик, который был «не твоего ума дело».
И в ящике лежала лампа.
Та самая, только без USB.
— Не трогай, — сказал отец.
Он стоял в углу, полусогнувшись, в рубашке без пуговиц, и держал лампу в руках как бомбу замедленного действия.
— Пап, это чё? — прошептал Егор, хотя знал, что его шестилетняя версия уже давно ушла играть в пластилин.
— Это не должно быть здесь, — сказал отец. — Понял? Не здесь. Ни при ком. Ни при каких...
Он замер, будто услышал шум за дверью. Посмотрел на лампу, потом на Егора. Потом снова на лампу.
— Убери из головы. Всё, что запомнил — забудь. Это не твоё. Это было... но не будет. Никогда. И... — он запнулся, почесал висок, — если вдруг когда-то увидишь что-то похожее... уходи. Не трогай. Не влезай.
— А ты что с ней делал?
— Я?! — он почти рассмеялся. — Да я... Я архивный мышелов, сынок. Я в ней гайку хранил, ага. Болт двенадцатый. Спи давай.
И всё. Всё исчезло.
Он сидел на полу. Спина к стене. Тетрадь — на коленях. Пот струился по спине, как будто он добежал до конца соцсоревнования с мешком цемента.
— Так... хорошо, — пробормотал он, дрожащей рукой тыкая страницу. — Хорошо, давай, тетрадка. Значит, отец видел. Отец знал. Лампа была. Уже тогда. Он мне... он мне говорил не трогать.
Он вскочил, сбив стул.
— А я... — он захохотал. — Я её с собой потащил! В тридцать восьмой год! На Лубянку! К Ежову! Молодец, просто молодец! Орден тебе, Егор! Медаль за вклад в идиотизм!
Он ходил по комнате кругами, как радиоуправляемый чайник.
— Всё заранее. Всё по плану. Меня сюда закинули не просто так. Я — деталь! Я — проклятая шестерёнка в советском часовом механизме! Небесный, Хранитель Пульса, иди ты...
Он остановился. Комната стала ниже. Стены ближе. Лампа замигала в бешеном темпе, как телеграфистка в панике.
— Я... — он уткнулся лбом в ладони, — я... элемент. Не человек. Не врач. Не сын. А хрень в системе. Запчасть. Устройство по доставке... ламп.
Он сел на пол, прижавшись к батарее, и прошептал:
— А если всё это... и дальше спланировано?
Ответа не последовало. Только лампа мигнула один раз — будто подмигнула. Или икнула.
И снова — тишина.
Глава 16: Появление Надежды
Половица под пяткой выдала неуверенное покашливание, как будто квартира решила тоже выразить своё отношение к происходящему. Егор застыл с красной тетрадью в руках — на мгновение даже показалось, что лампа мигнула не из-за перебоев в сети, а от испуга.
Он опустился на корточки и, не теряя времени, засунул тетрадь под матрас так, будто это был секретный план спасения мира.
«Так... Хорошо... Спокойно. Если что — скажу, что это медицинская энциклопедия. На старославянском. Да хоть на санскрите», — пробормотал он для пущей уверенности.
Он выпрямился и на ходу набросил халат, как раз в тот момент, когда дверь издала тот самый ленинградский скрип, от которого в голове у Егора начали тревожно перебираться архивные папки.
На пороге стояла Надежда Калинина — без папок, без стука, с таким видом, будто это вовсе не она к нему, а он к ней зашёл не вовремя.
– А, вы… вы, – Егор невпопад поправил воротник и выдавил улыбку, на которой можно было жарить картошку. – Проходите. То есть… не проходите. Или проходите, если вы по делу.
– Я всегда по делу, – сказала она, не двигаясь с места. – Просто решила проверить, как вы себя чувствуете. После вчерашнего. Всё-таки первый день в Лубянке… это как первая зима в Сибири.
– Я… э-э, вполне нормально. Немного голова… но это может быть от… кислоты. В воздухе. Ну, или от воздуха вообще.
– Воздух у нас, между прочим, проверен. Ещё Наркомздравом в тридцать четвёртом. Подтвердили: угнетающий, но стабильный.
– Ну вот. Я угнетён, но стабилен, – сказал Егор и сразу пожалел.
Надежда всё-таки вошла — медленно, с таким достоинством, словно каждое её движение должно было пройти утверждение на первом этаже у дежурного. Она провела пальцем по краю стола, потом — по лампе, которая, не выдержав такого внимания, подозрительно дёрнулась светом, как человек, которого внезапно окликнули по имени.
– У вас пахнет... хм… бумагой. Старой. И... чем-то керосиновым.
– Это… новая рубашка. Она лежала рядом с керосином. Всё объяснимо.
– А ещё сыростью.
– Это я. Пот, стабильный, как воздух.
Надежда уселась в кресло, которое тут же жалобно застонало, будто оно было против совместной службы с женщинами.
– Вы что-то читали, когда я вошла.
– Читал? Нет. Да. То есть... просто методичку по клиническим случаям.
– Покажете?
– Н-нет. Там... личные пометки. Я, знаете, систематизирую симптомы по цвету зрачков. Такое… специфическое увлечение.
– Хм, интересно. И много вы таких зрачков уже систематизировали?
– Достаточно. Один, но очень глубокий. В смысле – зрачок.
Она наклонилась вперёд, прищурилась. Лицо её оставалось доброжелательным, но выражение глаз медленно перетекало из «врач» в «прокурор».
– Скажите, доктор, а вы всегда так много шутите, когда нервничаете?
– Это не шутки. Это научная защита.
– Любопытно. Тогда вопрос по науке: вы знакомы с понятием «глаза пространства»?
– С... чем?
– О, неважно. Это всё лубянские суеверия. Просто тут иногда возникает ощущение, будто стены… слышат.
– Я бы сказал, что они воняют, а не слышат.
– И всё же, – её взгляд на секунду метнулся в сторону кровати, туда, где под матрасом лежала тетрадь. – Здесь всё имеет глаза, доктор.
