Тишина, воцарившаяся после этих слов, была такой густой, что Егор невольно подумал: не съехала ли у него шея под халат, пока он ждал продолжения. Он осторожно сглотнул, чтобы убедиться — всё ещё на месте.
– Прекрасно, – хрипло сказал он. – Значит, я теперь и перед стеной отчитываться должен.
– Только если вы что-то скрываете.
– А я ничего не... – он запнулся, заметив, как она снова посмотрела на кровать. – То есть, вы ведь не думаете, что...
– Я вообще стараюсь не думать. Здесь это вредно. Ну что ж, вы, кажется, в норме.
Она поднялась, отряхнула платье от несуществующей пыли и направилась к двери. Уже на пороге обернулась:
– Если что-то будет... странное – записывайте. Лучше карандашом. Чернила стираются, а графит остаётся.
– Это… полезный совет. Спасибо.
– Я не советую. Я предупреждаю.
И ушла. Дверь заскрипела снова — теперь так выразительно, что, казалось, сказала: «Сам виноват».
Егор остался стоять посреди комнаты. Лампа тихо тикнула, потом мигнула, потом повторила — словно хотела убедиться, что он всё понял правильно. И тут его внезапно осенило: здесь, похоже, всё имеет глаза. Даже тишина с характером.
Он стоял с прямой спиной, как будто за дверью оставили не женщину, а хорошо замаскированный капкан. Некоторое время просто прислушивался: не дышит ли где-то в коридоре, не вздумает ли половица снова подать голос. Половица на этот раз благоразумно промолчала.
Егор быстро подошёл к кровати, приподнял матрас и вытащил тетрадь. Обложка была холодной — явно холоднее, чем пять минут назад, будто она тоже в это время кое-что обдумывала.
– Так, Надежда Сергеевна, – пробормотал он, – вы или экстрасенс, или ещё хуже — штатный читатель мыслей. А может, и оба варианта сразу.
Он перелистал тетрадь, отмотал страницу с лицом отца. Та самая — с глазами, в которые не хотелось смотреть, но невозможно было не. Он обвёл пальцем надпись: «Он видел».
– Видел… что? И главное — когда?
На столе неожиданно мягко загорелась USB-лампа.
Егор её не включал. Абсолютно точно не включал. Да и вообще не припоминал, чтобы она работала хоть раз с тех пор, как он оказался здесь. Лампа просто валялась под матрасом — скромное доказательство человеческого идиотизма или технического прогресса. Впрочем, если вспомнить, что на дворе 1938 год, разница между этими понятиями становилась неуловимой.
– Ну нет, – сказал он, – нет-нет-нет, мне это не нравится.
Он подошёл к лампе и ткнул её пальцем, без особого энтузиазма. Лампа продолжала светиться тускло, с белёсым, чуть синеватым отливом — словно вот-вот начнёт разговор или, что ещё неприятнее, позовёт кого-нибудь третьего.
В нос резко ударил запах — озон, чистый, резкий, лабораторный. Тот самый, что появляется сразу после грозы или непосредственно перед тем, как из стены появляется нечто с глазами и своим представлением о порядке вещей.
– Всё. Всё, стоп. Это... это галлюцинация. Посттравматическая. Или временная. Или пространственно-световая. В общем, это не со мной.
Он подошёл к окну. За стеклом в уличном мраке фонари бросали мигающие пятна на фасады домов, как будто город решил сыграть в лотерею теней. Тени прохожих сливались и разъединялись, складываясь в какие-то странные геометрические фигуры, достойные внимания опытного инженера и подозрительного участкового.
Егор моргнул. Круг. Точка. Линия. Всё вместе выглядело так, будто улица решила заняться черчением на досуге.
– Опять эти символы... Чёрт бы их побрал.
Комната будто чуть сжалась. Пахнуло сыростью, но уже не той, коммунальной, а какой-то космической. Словно стены напоминали: они не только слышат. Они тоже кое-что видят.
– Это всё она. Надежда. Своим взглядом. Своими намёками. С этими глазами пространства.
Он шагнул назад и тут же задел локтем керосиновую лампу. Пламя в ней подпрыгнуло, отозвалось новым акцентом в аромате гари и бросило на стену тень. Только вот тень, как назло, решила не повторять его движения — она отставала, лениво тянулась секундой позже, словно считала нужным сначала всё обдумать.
Егор застыл, с подозрением наблюдая за этим самостоятельным творчеством собственной тени.
– Ну вот. Вот теперь началось. Добро пожаловать в рубрику «необратимо».
Он резко схватил USB-лампу, тетрадь, и уселся на кровать. Сердце билось так, как будто хотело извиниться и уволиться одновременно.
– Так, думаем, Егор. Логика. Ты находишь в квартире Лаврентия Палыча тетрадь с рисунком своего отца. В 1938 году. Вместе с описанием устройства, которое внешне напоминает современный USB-светильник. Через три минуты появляется женщина, которая знает, что ты что-то прячешь, и говорит, что всё имеет глаза.
Он поднял голову.
– Это не просто совпадение. Это постановка. Кто-то меня сюда втащил. С инструкцией. Или наоборот – без неё. Но не случайно.
В комнате вдруг стало тесно, как в маршрутке на Выхино в час пик. Стены будто незаметно подались внутрь, намекая на нехватку квадратных метров, пол скрипнул — на этот раз уже с откровенным недовольством. За дверью послышалось тихое дыхание? Или просто показалось — но лучше перестраховаться.
Он вскочил, крепко прижал тетрадь к груди, как последний документ, подтверждающий его прописку в этом времени.
– Не подходите! Я вооружён. У меня есть лампа! Светодиодная!
Молчание.
Он резко распахнул дверь. Пусто. Тихо. В коридоре только мигающий свет и лёгкий запах — смесь пыли, бумаги и чего-то архивного, что обычно держат под замком.
Он закрыл дверь, повернул ключ, прислонился спиной к ней и медленно выдохнул, пытаясь убедить себя, что дышать — это не против правил. Потом глухо пробормотал:
– Я — не человек. Я — элемент. Я —... какой-то винтик. А может, лампочка. Или вообще предохранитель. В чужой схеме.
USB-лампа мигнула. Раз. Два. Пауза — как будто проверяла, записывает ли кто-нибудь её сигналы.
Егор посмотрел на неё и, на удивление, даже не удивился. Судя по всему, сегодня список странностей пополнился ещё одним постоянным пунктом.
Глава 17: Марево за окном
Егор сидел у окна, сгорбившись, будто так и было положено по инструкции для вечеров на улице Горького. За стеклом тянулась улица, которой, кажется, никто давно не интересовался. Полумрак — местный, стандартный, с лёгкой примесью коммунального равнодушия.
Фонари светили ни шатко ни валко, только чтобы никто не заподозрил чего лишнего. Свет был тусклый, с намёком на экономию, и тени прохожих вытягивались по мостовой без особого порядка, путая тротуары и калитки. Прохожих было немного, каждый спешил домой, натянув воротник и не глядя по сторонам, словно все договорились заранее.
Егор осторожно приподнял штору двумя пальцами, стараясь не создавать лишнего шума — мало ли кто там снаружи. Штора дрожала на сквозняке и пахла старым керосином с примесью моли. Комната встречала запахами застоявшейся мебели и тёплого хлеба, а на подоконнике стояли три пустых цветочных горшка, в которых когда-то росли герани.
— Так, — пробормотал он, — геометрия абсурда, выпуск вечерний.
Он пристально смотрел на тени за окном. Те, кажется, жили своей жизнью и мало интересовались порядком вещей. Вот женщина с корзиной двигается налево, а её тень почему-то упрямо уходит вправо и по дороге поправляет несуществующий платок — словно подчеркивает независимость от хозяйки. Мужчина в форменной фуражке остановился у газетного киоска: его тень не стояла спокойно, а принималась то закручиваться в спираль, то распадаться на три острых треугольника.
Все эти тени складывались в какие-то странные фигуры — круги, линии, точки, — будто кто-то всерьёз решил оставить секретное послание, используя балет на тротуаре вместо азбуки Морзе.
— Ну хоть азбуку Морзе бы выучили, — процедил Егор. — А то устроили игру в «угадай тень по сознанию».
Штору он отпустил, но она не падала. Она смотрела. Или, по крайней мере, казалось, что она смотрела.
