– Охотимся, конечно, – хмыкнул Гаскон. – Но не мы, а Джори. Он единственный охотник в Отшельниках. Я хотел пойти к нему учиться, но тогда за Улей некому будет смотреть. А у Джори сын подрастает, нам вдвоем было бы сподручнее.
Я потупила взгляд в костер. Джори… Бедному Джори осталось жить еще меньше, чем Кукую, а охотник деревне очень нужен. Без мяса жить станет совсем сложно, а сейчас он единственный, кто обеспечивает почти всю деревню пропитанием. На одних овощах с огорода долго не протянешь.
– Мне говорили, что в Отшельниках около сотни семей, – задумчиво проговорил Роберт. – Чем же тогда занимаются остальные мужики?
– Кто чем, – вступила в разговор Лелька. – У многих есть свое хозяйство – кролики, свиньи, птица, овцы. У Еугена, например, очень большой огород, поле практически, так он выращивает просто немыслимое количество картофеля, потом меняет его на мясо у Джори, молоко у Шерпа или у других соседей что-нибудь берет. Иногда отвозит часть урожая в город. Как бы мы тут ни были привычны жить без денег, пару монет держать все же нужно, мало ли что приключится. Да и Матильда одежку не сошьет из ничего, ткани нужны. Так что ткани мы покупаем в Бирцане, относим ей, а она уже шьет из них.
Катарина все это время чистила и солила-перчила рыб, краем уха подслушивая и краем глаза поглядывая на Роберта. Девушка явно жалела, что собралась впечатлить мужчину своими «кулинарными изысками», ведь Роберт и внимания не обращал на то, как именно она чистит эту злосчастную рыбу.
– А чем ты планируешь заниматься? – спросил Михей, обращаясь к Роберту.
Новенький отвел взгляд, пожав плечами:
– Пока не думал над этим. У меня есть кое-какие сбережения, на первое время хватит… Гаскон, а ты можешь пойти учиться у Джори охотничьему мастерству, – резко перевел тему мужчина. – Я ведь ничем не занимаюсь, могу смотреть за Улей. Да и Алена приходит, подскажет, если вдруг что не так.
– Конечно, – закивала я. – Кому надо, смогут найти меня, все ведь знают Улю. А я просто повешу на дверь записку, что если меня дома нет, то искать нужно здесь.
– Ну, не знаю, – замялся Гаскон. – Как-то страшно мне оставлять бабушку…
– Давай-давай, женишок, – фыркнула Лелька. – Ты чем меня кормить будешь, когда мы поженимся? Не научишься охотиться у профессионала, пойдешь потом на медведя или кабана, и животина тебя укокошит, неопытного такого.
Лицо парнишки вспыхнуло, даже кончики ушей покраснели. Двор грохнул от смеха. Вероника веселилась больше всех, но в разговоры не лезла: знала, что нельзя встревать, когда говорят взрослые.
– Хочешь поиграть с Сэтом, милая? – спросила я дочку. Я видела, что ей вовсе не скучно находиться с нами, но если бы Вероника изъявила желание побыть с ровесниками, то отпустила бы ее.
– Нет, тут веселее, – ответила она, улыбаясь.
Катарина заняла свое место на бревне, рядом с Есей. Томное выражение ее лица уже давно сошло на нет, но девушка время от времени бросала на Роберта взгляд из-под полуопущенных ресниц. Мужчина улыбнулся ей, когда попробовал кусочек уже приготовленной рыбы. Поблагодарил Катарину за ужин, и та расплылась в мечтательной улыбке.
– Вы зовите меня, когда пожелаете, – мурлыкнула Катарина. – Я совершенно безвозмездно буду вам готовить.
– Вот уж спасибо, – хихикнул Гаскон. – Мы как-нибудь сами.
Роберт промолчал, но улыбнулся. Катарина перевела взгляд на костер, носком туфли ковыряя землю. Уля чесала Кукуя за ухом, Еся с Лелькой шепотом переговаривались между собой, а Михей довольно щурился, подставляя лицо прохладному ветерку.
Пришла пора расходиться по домам. Солнце на прощание мазнуло лучиком по верхушкам гор и полностью скрылось за ними, на деревню опустились сумерки. Откуда-то издалека донесся крик петуха с явной бессонницей, чуть поодаль хрюкали свиньи, мычала корова. Приятно было осознавать, что Отшельники не выживают на кореньях да ягодах, а вполне счастливо живут, имея хозяйство. Да, отдельные личности несчастны, но в целом деревня отшельников ничем не отличалась от других, нормальных.
Катарина вызвалась помочь Роберту и Гаскону с уборкой, и, когда мы с Вероникой уходили, я услышала ее звонкий голос:
– Вы такой сильный, Роберт!
Наверное, мужчина поднял бревно одним пальцем, иначе с чего такое искреннее восхищение? Оборачиваться я не стала.
Ночь прошла в раздумьях. Перед внутренним взором мелькали все соседи, которые приходили с жалобами, но мыслями я то и дело возвращалась к Джори. За него было очень страшно и очень обидно, а как ему помочь, я не знала. Да и чем? Денег нет, а без золота никто не сделает операцию.
Ближе к утру слышала, как Вероника тихой мышкой крадется на кухню, набирает воду в кружку и уходит в спальню. Я улыбнулась и плотнее закуталась в покрывало, чувствуя, как на сердце разливается тепло. Моя маленькая дочка, мое солнышко… Как хорошо, что у нее есть я.
Вспомнила я и свою маму. Низкорослая, сухонькая, она часто жаловалась на выпадение волос и сухие губы. Жаловалась и на лишний вес, которого у нее, разумеется, не было. Папа всегда смеялся, когда начинались разговоры об этом, и называл маму самой прекрасной женщиной в мире. И меня они любили больше всего на свете, даже больше моей бабушки… настоящей бабушки. А потом меня не стало. Или, вернее сказать, не стало их? Нет, так тоже неправильно. Мы есть. И я, и мои родители, просто далеко друг от друга. Я уже не помнила их лиц, голосов, цвета волос, но я точно помнила ту любовь, которой они меня окружали.
С улыбкой на губах я и заснула, а проснулась от стука в дверь. Неохотно выпуталась из покрывала, прищурилась от яркого солнечного света и поспешила встретить гостей, на ходу натягивая платье.
За порогом стояла улыбающаяся старушка. Одна из тех, что приходили на днях за мазью от болей в суставах. Я ее узнала сразу, так что поздоровалась и пригласила войти, а сама двинулась к стеллажу. Пока искала глиняную баночку с мазью, остальные осматривала с какой-то гордостью – все мое, я все это сделала сама!
– Вот, пожалуйста, – повернулась я к старушке. – Колени, локти и плечи нужно мазать перед сном и заматывать эти места чистой тканью.
– И как быстро поможет? – Бабулька приняла из моих рук баночку, сняла тряпочку и заглянула внутрь. Поморщилась: полынь пахла отвратительно.
– Через неделю будете как новенькая! – заверила я ее, ничуть не сомневаясь в своих словах.
Довольная старушка заплатила мне целой корзинкой пирожков с капустой, на которые тут же положила глаз сонная Вероника. Босая дочка ждала в дверях, пока я провожу гостью, и уже потом утащила корзину на кухню.
Чудесные, еще теплые пирожки мы запивали молоком, которого оставалось всего полкружки. Нас это не печалило, ведь мы могли заваривать чай, которого у местных жителей не было. Правда, очень хотелось бы отыскать немного сахара, мы с Вероникой его любили.
Могла ли я вообще мечтать, что хоть один день у нас с дочерью будет только для нас двоих? Могла, конечно, но реальность диктовала свое. Не успели мы позавтракать и умыться, как покой наш был нарушен.
– Ой, хозяйка! – Женщина, лет пятидесяти, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, ввалилась в дом без стука. – Там это… Нюта… Нютка рожает! Помоги, а? Не разродится ведь, вот как есть!
Я так и застыла с расческой в руках. Вероника рисовала, лежа на коврике у незажженного камина, и тоже отвлеклась на гостью.
– Я не умею… Не умею, – замотала я головой. Нет, Герда меня такому не учила!
– Так ты ж единственная целительница, ну?! – Женщина затрясла руками, сложив ладони в умоляющем жесте. – Кто, кроме тебя-то? Дочка моя, она ж молодая совсем, не разродится! Худенькая, маленькая…
Со вздохом я отбросила расческу на столик. Вероника, поджав губки, кивнула мне – она понимала, что ребенку не место там, где кто-то рожает. И пусть она в свои семь лет не знала, как проходят роды, зато отлично знала, что дети появляются не из капусты.
Я быстро собрала в корзину то, что, по моему мнению, могло понадобиться для роженицы и ее дитя. С чердака принесла несколько пучков ромашки, ксилиуса, ориганны и корень финтуса. Все это нужно залить кипятком, остудить, а после искупать малыша в настое, чтобы он, едва появившись на свет, не подхватил никакую заразу.
