– Напиши те буквы, которые ты помнишь, – попросила я дочку.
Малышка подтянула к себе тетрадь, в левую руку взяла карандаш и высунула язычок, вспоминая. Мы с ней выучили весь алфавит, иногда писали слоги и отдельные слова – короткие, вроде: «еж», «ель», «мыло». Но так давно, что Вероника многое могла забыть, и я очень нервничала, наблюдая, как дочка старательно выводит буквы на листе бумаги, зачеркивает и пишет снова. Спустя долгое время она с сияющим от гордости личиком толкнула ко мне тетрадь.
Все буквы алфавита красовались аж на четырех листах, а на пятом корявым почерком и с ошибками было написано: «Я люблю тибя мама».
– Я тоже тебя люблю. – От нежности, затопившей сердце, на моих глазах выступили слезы. – Давай разберем вот это слово…
Пару часов мы занимались вдвоем, а после пришел Сэт. Вихрастый мальчишка с огромными глазами смотрел на то, как Вероника уже более уверенно выводит слова на листе, с восхищением – на меня, а потом тихонько, жалобно, попросил показать, как пишутся буквы. Я была только рада, и отказывать, конечно же, не стала. Для меня будет радостью, если дети из Отшельников получат хотя бы минимальное образование. Сама я умела только писать, читать и считать. Не помнила я больше ничего из школьной программы, но даже умение писать в этом мире значило очень многое. Здесь куда более ценно уметь ухаживать за скотиной, готовить, воспитывать детей. Я же не умела ни обращаться с животными, ни готовить толком… разве что воспитать своего ребенка получилось. Хотя кто знает, какой моя дочка будет через несколько лет и как на нее повлияет мое воспитание…
– Посмотрите! – Сэт подергал меня за рукав платья, с горящими глазами протягивая тетрадь.
Корявая буква «А» показалась мне очень красивой, пусть и была она написана одна на весь лист.
– Молодец, только постарайся писать букву меньшего размера, хорошо? Посмотри у Вероники и делай так же.
Пыхтение раздавалось то от Вероники, то от Сэта. Дети увлеченно царапали бумагу карандашами, даже не глядя друг на друга. Я боялась, что они станут канючить и захотят на улицу играть, но даже когда я предложила перерыв, оба отмахнулись.
– Мама говорила, что грамотные люди богатые и они живут в красивых домах, – сказал Сэт. – А еще у них есть кони и даже слуги! Если я буду уметь писать, то у меня тоже будет конь.
– Это так не работает. – Дочка прищурилась, глянув на друга хитрым взглядом. – Если ты умеешь писать и считать, то тебе еще никто не обязан платить просто так.
– Это еще почему?.. – Сэт даже карандаш из рук выронил. – А за что платят?
– За работу, глупый. – Вероника со вздохом отложила тетрадь. – Мам, мы все-таки пойдем на улицу. Сэту нужно проветрить голову, а то уже ерунду несет.
Я еле сдержалась от смеха. Проводила детей во двор и уже собиралась затопить баню, как Дария все-таки навестила меня. Подруга не спешила, на руках она держала совсем еще маленького рыжеволосого ребенка. Годовалый сын у нее, вспомнила я.
– Аленка! – Девушка махнула мне. – Наконец-то я сумела к тебе выбраться, и даже не одна. Посмотри, кого я привела!
– Кто это у нас? – Во мне мгновенно включилась «мамочка», люблю я крошечных деток. Не смогла не улыбнуться, когда малыш потянулся ко мне.
– Его зовут Юнион. – Дария помахала мне ручкой сына. – Где Вероника?
– Убежали с Сэтом играть. – Я обернулась в поисках дочки, но ее нигде не было. – К Сэту, видимо, пошли… Ну, идем в дом, чай попьем.
– У Герды остался чай? Ничего себе!
– Да прям, – отмахнулась я. – Сама собрала в лесу.
Я впустила подругу в дом. Юнион тут же оказался на полу, ползал, иногда вставал, пробегал несколько метров и плюхался на попу.
– За ним глаз да глаз, – устало покачала головой Дария. – Ни минуты покоя! Твоя тоже была шебутной?
– Да, – вспомнила я с содроганием. – Она научилась ходить в восемь месяцев, ума не приложу, каким образом. В год уже залезала на сундуки, прыгала с них, иногда старалась перевернуться через голову. Очень любила стоять на голове, упираясь ногами во что-нибудь… До четырех лет я не спускала с нее глаз.
– Кошмар! – воскликнула Дария, захныкав. – Что, если и меня это ждет?
– Зафар не помогает? – спросила я и прикусила язык. Могла бы и промолчать, Дария ведь просила не говорить о нем.
– Не помогает. Да он и не умеет с детьми. Мужчина ведь! Однажды попросила его покормить Юниона…
Подруга прервалась, потому что ее сынок уже ловко карабкался на нижнюю полку стеллажа, в котором хранились отвары. Дария молнией метнулась к ребенку, отнесла его на кухню и вновь села за стол. Я в этот момент складывала в печь поленья, чтобы согреть воды и заварить чай.
– Так вот, – продолжила девушка, – кашу Зафар сварил, но не остудил, и прямо так, горячую, принялся засовывать в рот малышу. Юнион тогда несколько дней плакал, обожженный язычок болел. Жаль, что тебя тогда еще не было здесь, ты бы его обязательно вылечила.
Я только передернула плечами, имея лишь одно желание – вылечить саму Дарию. Не могла не спросить, не удержалась:
– А он чем занимается? Ну, Зафар… Работает в лесу или… на что вы живете?
– Нам помогает мой папа и родители Зафара. Ты ведь помнишь, что у его отца большой огород? Мой отец дает нам молоко, а куры у нас свои – это и мясо, и яйца. А Еуген снабжает овощами.
– Нет, я как-то забыла, что Зафар сын Еугена… Так вы и дальше планируете жить только на помощь родителей?
– Конечно, нет! Как только Юнион подрастет, папа обещал отдать нам теленка. Ну если родится. Да и огород у нас тоже свой есть, маленький, правда, но нам хватит.
Я поставила чайник на плиту. Выровняла дыхание, успокаиваясь. Дария говорила таким тоном, словно ничего не происходит… А хотя, может быть, действительно ее семейная ситуация в порядке вещей? Мне этого не понять, я воспитана любящими друг друга родителями, а после – одинокой Гердой.
А моя семья с Саваром хоть и не отличалась идеальностью, но все же муж был мужчиной. В первую очередь он был мужчиной, а не молодым любителем доступных девушек. Подумав об этом, я мысленно дала себе оплеуху. Если я такая «умная», что обвиняю Дарию в глупости, почему сама-то не ушла от Савара? Потому что это сложно. В этом мире сложно остаться одной с ребенком, пусть и в деревне. И не мне указывать подруге, что ей делать.
– Расскажи мне лучше, что произошло в деревне за последние восемь лет? – попросила я. – Я частично уже знаю, что ты замуж вышла, родила, да и Клара не отставала. А что еще?
– Ох! – Дария вгрызлась в пирожок, выудив его из корзинки, которая все еще стояла на столе. – В двух словах и не расскажешь, но попробую… Мой папа и папа Зафара поженили нас. Я не была против, все-таки кроме Зафара тут и парней-то особо нет, все либо старые, либо еще совсем молодые.
– Где вы проходили свадебный обряд?
– Так прямо здесь, в деревне. Папа уполномочен на заключение браков.
– Самим собой?
– Ну да… Но неважно. Мы женаты, и все тут. Вон, посмотри. – Подруга тряхнула запястьем, и серебряный браслет зазвенел. – Брачный браслетик, все по-настоящему. Но что обо мне! Ты бы знала, что творила Матильда!
– Матильда… Швея? Она приходила ко мне за мазью. Ты о ней?
– Да, о ней. Случилось что-то с ее головой, с ума бабка сошла и начала таскать в свой дом всякие вещи с мусорок. Представляешь? Кто что выбросит ненужное или сломанное, так Матильда тут как тут! Тащила она вообще все. Исписанные тетради, огрызки карандашей, дверцы от шкафов, грязные тряпки. Когда приходили к ней заказать одежду, то в доме ступить некуда было. Все завалено хламом! Людям-то все равно, но когда бабка потеряла прямо в доме отрез ткани, из которого должна была сшить платье для Катарины, тут уже соседи не выдержали. Все собрали, погрузили в телегу, увезли в поле и сожгли. Матильда тогда сильно расстроилась, но быстро пришла в себя и с мусорок больше не таскала.
– Вы хорошо знакомы с Катариной? – словно невзначай спросила я, разливая уже заварившийся чай по чашкам. Юнион сопел, ползая под столом, Дария удерживала его одной ногой, чтобы малыш никуда уполз.
