Переулок узкий, тупиковый. Шрам вошёл автоматически, не думал куда, просто шёл. Остановился у стены, достал сигарету, прикурил. Руки дрожали немного — алкоголь, усталость, холод. Затянулся, выдохнул дым, закрыл глаза.
Голоса за спиной, арабские, быстрые, злые. Шаги, шесть человек, может семь. Окружают. Стандартная тактика — отрезать от выхода, прижать к стене, ограбить, избить, убить если сопротивляется. Шрам открыл глаза, развернулся медленно, посмотрел на них.
Семеро. Алжирцы молодые, лет двадцать — двадцать пять. Спортивные куртки, кроссовки, бейсболки. Ножи в руках — длинные, кухонные, уличные. Глаза горящие — наркотики, адреналин, злоба. Главарь впереди, широкоплечий, борода короткая, нож держит правильно, остриём вверх. Остальные позади, полукругом, перекрывают отступление.
— Эй, легионер, — главарь по-французски, акцент магрибский. — Заблудился? Это наша территория. Платишь за проход или платишь кровью.
Остальные смеялись, матерились, размахивали ножами. Стандартное запугивание, театральное. Привыкли к жертвам испуганным, слабым. Не привыкли к легионерам.
Шрам стоял у стены, сигарета в зубах, руки в карманах. Лицо спокойное, равнодушное. Внутри — пустота, холодная, безразличная. Не страх, не злость, не адреналин. Просто пустота. Семеро бандитов с ножами — не угроза, не проблема. Просто препятствие. Устранить. Рефлекторно. Профессионально.
Правая рука вышла из кармана — нож боевой, лезвие пятнадцать сантиметров, сталь чёрная, заточка опасная. Легионерский нож, с базы, забыл вернуть. Или не забыл. Подсознательно взял, чувствовал что пригодится. Левая рука тоже вышла — наган старый, царский, семизарядный, с глушителем самодельным. Трофей из Банги, снятый с мёртвого боевика, пристрелянный, надёжный. Легионеры собирают трофеи, хранят, носят. На память, на удачу, на случай.
Главарь увидел оружие, усмехнулся:
— Ого, легионер пришёл воевать! Думаешь нож и пистолет испугают? Нас семеро, ты один, пьяный!
Шрам затянулся последний раз, выплюнул сигарету, шагнул вперёд. Быстро. Резко. Профессионально.
Главарь не успел среагировать. Нож вошёл под рёбра, скользнул вверх, разрезал диафрагму, легкое, вышел через спину. Главарь охнул, глаза широкие, удивлённые. Шрам выдернул нож, ударил локтём в лицо, сломал нос, главарь упал. Развернулся, второй алжирец справа, замахивается ножом. Шрам парировал, отвёл удар, вошёл в клинч, всадил нож в горло, провернул, вырвал. Кровь хлынула фонтаном, горячая, липкая. Второй упал, захлёбывается, дёргается.
Третий и четвёртый атаковали одновременно, слева и справа. Шрам присел, увернулся от ножа слева, выстрелил в упор в четвёртого — наган кашлянул тихо, глушитель работает, пуля в живот. Четвёртый согнулся, завыл, схватился за рану. Третий успел порезать, лезвие скользнуло по рёбрам, неглубоко, бронежилета нет, кровь потекла. Шрам развернулся, ударил ногой в колено, треснула кость, третий рухнул, Шрам добил выстрелом в затылок. Наган кашлянул второй раз.
Пятый побежал, испугался, бросил нож, рванул к выходу из переулка. Шрам выстрелил в спину, два раза, методично, спокойно. Первая пуля в позвоночник, вторая в почки. Пятый упал, пополз, оставляя кровавый след. Застонал, заплакал, умолял:
— Не убивай, пожалуйста, пожалуйста, я ничего не сделал, не хотел…
Шрам подошёл, наступил на спину, придавил. Выстрелил в затылок, в упор. Мозги брызнули на асфальт. Тишина.
Шестой и седьмой замерли, ножи дрожат в руках, лица белые, глаза испуганные. Пятнадцать секунд — пятеро мёртвых, один умирающий (главарь с ножом под рёбрами, захлёбывается кровью). Двое живых, парализованы страхом.
— Бежать, — сказал Шрам тихо, по-французски, голос ровный, безэмоциональный. — Или умереть. Выбирайте.
Они побежали. Бросили ножи, рванули из переулка, орали, спотыкались, исчезли за углом. Шрам не стрелял. Устал. Бессмысленно. Пусть живут, расскажут кому надо — легионеров не трогать. Урок полезный.
Переулок тихий, мёртвый. Пять трупов на асфальте, лужи крови расплываются, смешиваются. Главарь ещё дышал, хрипел, умирал медленно. Шрам подошёл, посмотрел на него — глаза мутные, рот в крови, руки прижаты к ране. Жить будет минут пять, может десять. Мучительно.
Наган к виску. Выстрел. Шестой. Милосердие.
Тишина опустилась тяжёлая, давящая. Дождь начался снова, мелкий, холодный. Капли барабанили по трупам, смывали кровь, разбавляли лужи. Шрам стоял посреди переулка, нож в одной руке, наган в другой. Оружие в крови, руки в крови, куртка в крови. Дышал ровно, спокойно. Пульс нормальный. Адреналин отсутствует. Просто работа. Рефлексы сработали, угроза устранена, задача выполнена.
Но внутри — ничего. Пустота. Холодная, абсолютная. Убил шестерых человек за минуту, профессионально, хладнокровно. Не почувствовал ничего. Ни злости, ни удовлетворения, ни сожаления. Просто ничего. Машина функционирует, выполняет задачи, не даёт сбоев. Но машина мёртвая. Внутри мёртвая.
Нож и наган упали на асфальт. Руки опустились, повисли плетьми. Шрам сделал два шага, прислонился спиной к стене, холодной, мокрой, грубой. Ноги подкосились, сполз по стене, сел на корточки. Дождь барабанил по голове, по плечам, стекал по лицу, смешивался с кровью на куртке.
Тишина. Только дождь, только ветер, только капли бьют по трупам монотонно.
И что-то внутри сломалось окончательно. Не треснуло, не надломилось — сломалось. Рухнуло, развалилось, превратилось в осколки. Дамба прорвалась. Пустота заполнилась болью, острой, невыносимой, всепоглощающей. Боль не физическая — душевная, глубинная, первобытная. Боль потери, одиночества, безысходности.
Горло сжалось. Дыхание сбилось. Глаза закрылись. Голова запрокинулась к небу. Рот открылся.
Вой.
Долгий, протяжный, звериный. Не человеческий крик — волчий вой. Одинокий волк, потерявший стаю, воет в пустоту, в ночь, в небо безразличное. Воет от боли, от горя, от отчаяния. Воет потому что нечего больше делать. Потому что жить дальше невозможно, умереть нельзя. Потому что все мертвы, все потеряны, все забыты. Потому что стаи больше нет. Только он. Один. Всегда один.
Вой эхом отразился от стен, покатился по переулкам, затих в дожде. Шрам сидел у стены, голова запрокинута, лицо мокрое — дождь или слёзы, не разобрать. Дышал рвано, тяжело, всхлипывал по-сухому. Плакал без слёз — механизм сломан, слёзы не идут, только судороги грудной клетки, только хрипы в горле.
Гарсия, Ларош, Дюмон, Малик, Сантос, Виктор, Милош, Драган, Казах, Андрей. Все. Все мертвы. Русская семёрка — мертва. Албанцы — мертвы. Вторая рота — мертва. Сто пятьдесят человек — мертвы. Стая мертва. Волк один.
Сидел час, может больше. Дождь не прекращался. Трупы лежали рядом, остывали. Кровь смывалась потоками в канализацию. Полиция не пришла — гетто, никто не звонит, никто не свидетельствует, никто не помогает. Мёртвые алжирцы — проблема алжирцев, решат сами, по-своему. Легионер белый, шрам на лице — найдут если захотят. Но не найдут. Боятся. Правильно боятся.
Встал наконец, медленно, тяжело. Тело ломило, рёбра горели — порез неглубокий, но болезненный. Собрал оружие, вытер о тряпку найденную, спрятал в карманы. Вышел из переулка, пошёл куда глаза глядят. Дождь смыл кровь с куртки почти всю. Прохожие мало, редкие, не смотрят, не интересуются. Марсель привык к странным людям ночью.
Дошёл до казарм к рассвету. Проскользнул незамеченным, в барак, на койку. Снял куртку окровавленную, засунул в мешок, завяжет камнем, утопит в порту. Обработал порез йодом, перевязал. Лёг, закрыл глаза, не спал. Лежал, смотрел в потолок, думал о ничего.
Надломлен. Окончательно. Безвозвратно.
Волк без стаи. Легионер без товарищей. Человек без человечности.
Машина функционирует. Но сломанная. И починить невозможно.
Контракт продлевать? Уволиться?
Не знает. Не важно. Куда идти — в войну или в мир — всё равно. Везде чужой. Везде одинокий. Везде мёртвый внутри.
Волк завыл. Эхо затихло. Стая не ответила.
Потому что стаи больше нет.
