Из камеры донёсся голос. Тихий. Еле слышный. Но не голос Григория. Другой. И он не звал. Он ждал.
— Твоё сердце запомнило. Остальное — догонит.
Егор посмотрел на дверь. Она уже была закрыта. Плотно. Как будто её тут никогда и не было.
В коридоре снова закапало.
Но теперь, каждую каплю он слышал в ритме.
Как если бы весь мир подстроился под его биение.
Или наоборот.
Он сделал шаг. Потом второй. И вдруг понял, что его шаги тоже звучат в такт.
Тук.
Тук.
Тук.
— Всё. Мне конец.
Но в глубине — в самой глубине – вдруг появилась мысль, страшнее любой угрозы: а если это — только начало?
И с этой мыслью Егор Небесный ушёл по коридору.
Ровно. В ритм.
Как будто не он шёл, а кто-то вёл.
Глава 21: Предложение
Дверь в гостиную отворилась бесшумно, но с тем внутренним торжеством, будто за ней десять лет стоял кто-то на стреме, ожидая именно этого момента. Из щели между косяком и полотном потянуло смесью запахов — табаком, мебельной полировкой и чем-то неопределённым, вроде старого уюта, который с годами научился смотреть на всех свысока. Свет керосиновой лампы лениво расползался по потолку мутным жёлтым пятном, делая комнату похожей на театральную декорацию: уютную до подозрительности, как улыбка стоматолога, который уже достал бормашину, но ещё делает вид, что просто интересуется погодой.
Надежда сидела за столом так, будто вся мебель тут принадлежала ей по праву рождения. Вокруг неё стоял не воздух, а особая атмосфера — густая, тёплая и слегка табачная. На ней была белая блузка, чуть слишком свежая для вечера, браслет поблёскивал на запястье, а улыбка… улыбка была из тех, где можно утонуть, если не умеешь плавать в людской хитрости. Перед ней стояла чашка с чаем — не тот, что пахнет листом и лимоном, а тот, что пахнет дисциплиной, внутренней аккуратностью и неоспоримым расчётом.
— О, доктор Небесный, — произнесла она, не поднимаясь, — наконец-то. Проходите, не стойте, как на казни.
— А я думал, у вас тут всё именно так и устроено, — пробормотал Егор и осмотрелся. — Уютно. Почти по-домашнему. Только страшно.
— Страх полезен, — сказала она, отставляя чашку. — Он делает человека честнее. Садитесь.
Он сел. Кресло было старое, и из-под него раздался звук, напоминающий вздох старшего по дому, которому уже надоело всё это безобразие.
— Вы чай будете? — спросила она, глядя прямо, как будто проверяла зрачковую реакцию.
— Если там нет снотворного, — ответил он. — Хотя, знаете, даже если есть, тоже неплохо. Спать я давно не пробовал.
— У нас тут никто не спит, доктор. Тут все бодрствуют, — сказала она мягко. — Даже ночью.
Егор усмехнулся.
«Ночью бодрствовать в тридцать девятом — это уже образ жизни, а не расстройство сна».
Он аккуратно взял чашку. Обжёгся. Сделал вид, что так и надо.
— Приятный чай, — сказал он.
— Он из личных запасов товарища Ежова. У нас всё по линии доверия.
— Великолепно. Надеюсь, без сахара, а то доверие быстро заканчивается.
— С сахаром, — улыбнулась она. — Две крупинки. Как вы любите.
Он поднял брови.
— Вы, похоже, следите за моими гастрономическими привычками?
— За вашими профессиональными, доктор. Хотя одно другому не мешает.
— Приятно, что за мной наблюдают не только крысы и сотрудники с блокнотом, — сказал он, чуть откинувшись. — Правда, обычно после такого наблюдения кого-нибудь увольняют. Или награждают. Зависит от дня недели.
— В нашем случае всё проще. Мы просто интересуемся.
— Мы — это кто?
— Кураторы, — сказала она. — Но не те, о которых вы подумали. Те другие.
Он рассмеялся, сухо, будто откашлялся.
— У вас тут все загадки такие? Или это просто манера речи?
— Я просто привыкла, что с первого раза вы всё равно не поверите.
— А со второго?
— Со второго начнёте волноваться.
Егор опустил взгляд в чашку. На поверхности чая покачивался отражённый круг света от лампы — идеально ровный, с яркой точкой посередине. Он нахмурился.
«Нет, ну хватит уже этих совпадений. Круги, точки... хоть бы треугольник для разнообразия».
— До вас, кстати, этот заключённый молчал месяцами, — продолжала Надежда. — Все врачи сдавались, даже военные. А вы — заговорил.
— Ну... бывает. Методы психотерапии, — сказал он. — Я, знаете, в основном действую добротой. В малых дозах.
— Доброта — это опасное средство, — сказала она. — От неё бывает привыкание.
— Так и есть, — кивнул он. — Потом начинается ломка, когда в дверь входит следователь.
Она тихо рассмеялась — коротко, как будто по сценарию.
— Не обольщайтесь, доктор. Вы интересны не только своими добрыми словами.
— Я польщён. Обычно меня интересуются исключительно как единицей учёта.
— Вы необычная единица. Ваши отчёты уже видели наверху.
— Замечательно. Я всегда мечтал стать любимым чтивом у начальства. А где-то между статистикой и доносами мои выводы выглядят просто прелестно.
— Вы иронизируете. Это хорошо. Значит, ещё не устали.
— Я устал ещё до командировки во времени, — сказал он, не подумав.
— Что?
— Я сказал: устал от командиров. Всё время следят. Всё время спрашивают.
— О, поверьте, доктор, — она чуть склонила голову, — я задаю вопросы реже, но запоминаю ответы лучше.
Он почувствовал, как в комнате будто стало душнее. Лампа потрескивала, чай пах всё сильнее, а между ними тянулась пауза, вязкая, как советский кисель.
— Так вы... секретарь Ежова, верно? — спросил он наконец.
— Можно и так сказать.
— А можно иначе?
— Можно. Но вам пока не надо.
Она потянулась за чашкой — лениво, как кошка, знающая, что за ней наблюдают. Тонкие пальцы коснулись фарфора, и в этот момент Егор заметил браслет. Ничего особенного — тонкий металлический обод, без лишних украшений. Но на нём — крохотная гравировка, круг с точкой посередине. Просто знак, но в ту секунду Егор будто получил удар. Не боль, нет — скорее короткий, точный толчок, как если бы кто-то кулаком изнутри груди напомнил: «Я здесь».
Он вздрогнул, словно ток пробежал по спине, и пальцы на секунду сжались в кулак. Потом быстро выпрямился, как человек, которого застали за чем-то неприличным. Улыбка вернулась на место — аккуратная, безупречная, натянутая, как плакат на гвозди.
— Прекрасное украшение, — сказал он, сдавленным голосом. — Вещь с историей?
— Семейная. От бабушки. Выглядит скромно, правда?
— Скромность — это когда не светишься изнутри, — пробормотал он.
— Простите?
— Ничего. Просто врачебная ассоциация.
Она чуть повернула кисть, браслет блеснул. Егор поймал этот блеск и почувствовал, как сердце опять сорвалось с ритма.
«Нет. Нет-нет. Не может быть. Опять этот знак. Почему везде он? Что они от меня хотят?».
Он откинулся на спинку кресла, постарался выглядеть безмятежно. Бесполезно: пот на лбу, руки дрожат.
— Вам плохо? — спросила она, и в голосе не было ни тени тревоги — только интерес, холодный, лабораторный.
— Просто... чай крепкий, — ответил он. — Я привык к растворимому.
— Нервная система у вас слишком тонкая для нашей эпохи, доктор.
— Да, я уже заметил. Здесь даже воздух ходит строем.
— А вы всё пытаетесь шутить. Это спасает?
— Иногда, — выдохнул он. — Когда нет других способов не орать.
Она снова повернула руку, глядя, как свет играет на браслете.
— Забавно, — сказала она тихо. — У некоторых этот знак вызывает дрожь.
— Не у меня, — соврал он. — Просто... сердце шалит. Возраст.
— Возраст — это роскошь, — заметила Надежда. — У нас его редко дожидаются.
Он открыл рот — хотел что-то сказать, хоть слово, хоть звук, хоть кашель, — но горло вдруг пересохло, будто туда засыпали пыль. Воздух застрял где-то между вдохом и мыслью. И тогда он услышал это. Не просто почувствовал — услышал. В груди, под рёбрами, чётко, отчётливо, до неприличия ясно: тук… тук. Двойной удар. Не сердце. Совсем не сердце. Это было похоже на звук старого механизма, который вдруг, после долгих лет тишины, решил снова заработать. Тяжёлый, уверенный стук, как если бы внутри него что-то включилось — неведомое, но своё.
