— Ты должен доказать, что можешь слышать дальше.
— Дальше чего?
— Дальше себя.
Егор выдохнул, сел прямо на каменный пол и уставился на Григория, как врач на пациента, который не только разговаривает с Богом, но ещё и записывает ответы стенографией.
— Ладно, давайте так. Я проверю пульс, и вы потом расскажете, что всё это был розыгрыш. Договорились?
— Если ты доживёшь до конца измерения, я подумаю.
— Прекрасно. У нас тут, я вижу, высокие стандарты медицинской этики.
Он нащупал пульс — и замирает. Сердце билось неровно. Нет, не то. Оно не било. Оно... шло. Как часы. Механически, точно, с равномерным тиканьем, будто внутри старика действительно жил механизм, заведённый на чужое время.
— Это что, — прошептал Егор, — хронометрическая аритмия?
— Это просто не твоё время, — ответил Григорий. — Но ты сюда пришёл. И теперь часы идут и для тебя.
Егор отпустил его руку, вскочил, отступил.
— Так! Стоп! Нет! Так не бывает! У вас нет… у вас не может быть… внутреннего хронометра! Это против физиологии! Это против биологии! Это вообще против здравого смысла!
— Здравый смысл в подвал не спускается. Ему там холодно.
— Господи...
— Он занят.
Егор уставился на него, потом на фонендоскоп, потом снова на него.
— Знаете, я ведь пришёл просто осмотреть. Медицински. Я не подписывался на… — он сделал неопределённый жест рукой, — на ваши… радиочастоты и ходящие сердца!
— Никто не подписывается. Но все попадают.
— Да чтоб вас, — выдохнул Егор. — Я просто хотел знать, жив ли вы.
— Жив. Пока ты меня слушаешь.
Они замерли. Где-то сверху проскрипел металл, будто кто-то двигал мебелью размером с танк. Лампочка моргнула, и тень Григория на стене на секунду вытянулась в неестественную длину — как если бы сама камера на мгновение захотела вылезти наружу.
Егор сглотнул.
— Всё. Осмотр окончен, — тихо сказал он. — Рекомендую… свежий воздух. Если он здесь вообще бывает.
Григорий улыбнулся — едва заметно, как будто что-то вспомнил.
— А ты всё равно останешься.
— Ещё чего!
— Уже остался.
И в этот момент снова послышалось — тик… тик… тик… Не из груди Григория, не из фонендоскопа. А из стен. И у Егора появилось нехорошее ощущение, что теперь это и его ритм.
— Ладно, — выдохнул Егор, убирая фонендоскоп в чемоданчик так, будто тот был заряжен проклятием. — На этом официальная часть медицинского балагана завершена. Благодарю за сотрудничество, за метафизику и за вот это вот всё.
— Ты не спросил самого главного, — произнёс Григорий, всё так же спокойно, как будто они обсуждали цену на картошку.
— Простите, а что у нас тут главное? Паразитическая философия? Или глюки, выдающие себя за акустику?
Старик помолчал, потом кивнул — самому себе, как будто убедился, что момент настал.
— Ты знаешь, кто такие Хранители Пульса?
Егор замер.
Он не просто замер — в его голове, где обычно бодро прыгали мысли про психиатрию, нейрофизиологию и «не забудь купить носки», внезапно наступила глухая пауза. Такой тишины у него в мозгу не было даже, когда он случайно уснул на лекции по судебной психиатрии рядом с трупом.
— Что? — спросил он медленно. — Простите, кого? Кто такие?
— Хранители Пульса, — повторил Григорий, будто это была фамилия, а не идея. — Ты же видел их символ.
— Я видел… ничего! — выкрикнул Егор. — Это была просто татуировка! Ну, круг, точка… Кто ж их не делал в юности? Это может быть всё, что угодно. Секта, спортивный кружок, детдом художественного направления!
— Или знак, — тихо сказал старик. — Отметка тех, кто слышит.
— Я — врач! Я слышу много чего. Шумы, кашли, вопли, иногда — внутренний голос заведующего. Но чтобы пульс шел через стены — это вы, батенька, к электрикам, а не ко мне.
— Он говорит. Всегда. Просто ты привык его игнорировать.
— И слава Богу!
Григорий пристально посмотрел ему в глаза.
— Лев слышал.
— Какой Лев? — Егор сбился. — Лев Троцкий? Лев Толстой? Лев Яшин? Мне не выдали ведомость с львами!
— Он знал. Больше, чем ты. И потому его убрали.
— Прекрасно, теперь у нас здесь политическая мифология. Вы ещё скажите, что Ленин в курсе.
— Он первый, кто замолчал.
Егор зажмурился.
«Хорошо. Глубокое дыхание. Раз-два-три. Ты в подвале. Ты психиатр. У тебя нет дела до древних организаций с поэтическими названиями. У тебя есть пациент. Пусть даже он пахнет, как хранилище духовных откровений, забытых при переезде».
Он снова открыл глаза.
— Хорошо. Смотрите. Вот я — некий гражданин Небесный, попавший в эту вашу реальность совершенно случайно, по недоразумению временно-пространственного характера. У меня нет ни дела, ни интереса, ни… желания вступать в какие-то... кружки по интересам, особенно если они связаны с пульсом и метафизикой. Всё, что я хочу — это выжить, сохранить рассудок и, желательно, вернуться домой, где кофе не из жженых корней и трусы не из мешковины.
— Тогда тебе придётся выбрать.
— Опять?! Сколько можно?! Я и так каждый день выбираю между «делать вид, что я из НКВД» и «признаться, что я с другого конца двадцать первого века и пусть расстреливают, потому что уже всё равно»!
— Это не тот выбор, — покачал головой Григорий. — Ты должен доказать, что слышишь. Что не просто тут. А с нами.
— С кем — с вами? Вы тут один!
— Тишина не одинока. Она просто не любит болтать.
Лампа над ними снова качнулась. Причём совершенно самостоятельно, без ветра, без толчка. Как будто кто-то невидимый толкнул её ради акцента.
И вот тогда — впервые — Егор почувствовал это.
Вибрацию. Нет, не физическую. Она не была в теле — она была в воздухе. Словно само пространство перестало быть инертным, и теперь слегка... жужжало. Ни шум, ни звук — скорее предвкушение. Как у выключенного телефона, который вот-вот завибрирует.
Он сглотнул. Очень тихо.
— Вы что-то включили?
— Ничего не выключали, — ответил Григорий.
— А я чувствую... эээ... какой-то отклик. Не у себя, а... в комнате.
— Она слышит тебя. Теперь — ты слышишь её.
— Кто «она»?
— Тишина.
Егор сжал пальцы в кулак. В мозгу метались мысли: «галлюцинация, бредовая фабрикация, синдром Кандинского-Клерамбо, экзогенная шизофрения... а может, просто нехватка глюкозы?»
Но он знал, что это не оно. Не похоже. Слишком... синхронно.
И тут взгляд его снова упал на руку Григория. Татуировка.
Круг. Точка. Чёрт бы её...
И всё бы ничего — но в кармане халата под тканью что-то странно завибрировало. Егор дёрнулся, вытащил из него тетрадку — ту самую, с пометками, с рисунками, с дурацкими схемами, которые он «позаимствовал» в архивах.
На последней странице — та же татуировка. От руки, чернилами. Он её не рисовал.
— Так. Всё. Хватит. Это уже не медицинский случай, это полтергейст с бюрократическим уклоном!
— Прими, — сказал Григорий. — Или тебя примут за тебя.
— За меня? Кто?
— Те, кто умеет слушать. Но не умеют жалеть.
Егор долго смотрел на него. Потом — на тетрадь. Потом снова на старика.
— Вы больны, — сказал он. — Но я, кажется, — больше.
И в ту же секунду с потолка упала капля. Ровно на центр круга с точкой.
И Егор услышал, как его собственное сердце — впервые за всё время — пропустило удар. Как будто на секунду само прислушалось.
— Докажи, — сказал Григорий негромко.
— Что именно? Что я псих? Уже почти готов, осталось справку взять.
— Нет. Докажи, что ты один из нас.
— Ага. Сейчас, секундочку, — Егор вытащил из нагрудного кармана блокнот и сделал вид, что ищет ручку. — «Один из нас». А конкретнее? У вас есть членский билет? Профсоюзный взнос? Печать Лубянки?
— Мы не оставляем бумажных следов. Мы оставляем ритм.
— Вы не оставляете бумажных следов, а я потом объясняй начальству, почему у пациента вместо пульса барабанная партия Моцарта!
Григорий не улыбнулся. Лицо его было серьёзным, до абсурда.
