— Ладно... — пробормотал он. — Ладно-ладно-ладно. Это просто... Татуировка. Плесень. Свет плохой. Я не спал. Мне нужно... просто сделать осмотр. Всё. По инструкции.
— Слушай тишину, — прошептал Григорий, будто по нотам. — Она говорит. Главное — не перебивай.
Егор не ответил. Потому что именно в этот момент он услышал, как за стеной кто-то царапает камень. Или... нет. Это, кажется, была собственная кровь в ушах.
Но тишина действительно что-то говорила. И Егор очень, очень не хотел знать — что именно.
Григорий поднял голову медленно, с тем великолепным презрением, какое может себе позволить только человек, у которого уже нет никаких планов на жизнь — ни срочных, ни стратегических. Его взгляд выполз из темноты, как жучок из-под плитки, — неожиданно живой, болезненно внимательный и, по-своему, даже утомлённый.
— Ты мигаешь чаще, чем должен, — заметил он.
Егор слегка дёрнулся.
— Я вообще-то… Я врач. Я… имею право на мигание. Это физиология.
— Ты дергаешь левым глазом. Значит, врёшь себе. Или мне. Хотя в твоем случае это, возможно, одно и то же.
Егор сжал губы. Он решил, что если сейчас начнёт ругаться, то скатится в уровень сельского фельдшера эпохи до гигиены. А ведь хотел как лучше — наукой, анализом, доказательной медициной. Не судьба.
Григорий продолжал смотреть. Не отрываясь. И это было… тревожно.
— У вас, между прочим, очень агрессивный взгляд, — буркнул Егор. — У нас в двадцать пятом за такой уже полицейский дрон бы навёлся.
— А у нас — только лампочка, — кивнул старик в потолок. — И та сейчас погаснет. Спорим?
Егор поднял глаза на лампу. Та нервно мигнула. Один раз. Второй. И застыла.
— Это совпадение, — сказал он твёрдо.
— Конечно. Как всё в этом месте. Как мы с тобой. Как татуировка, которую ты не видел, но знал.
— Это... Слушайте, вы можете перестать говорить, как третья серия сериала, который никто не снимал?
— А ты можешь перестать притворяться, что ты не тот, кем боишься быть?
Наступила пауза. Та самая, из-за которой в воздухе густеет подозрение и тухнет юмор.
— Вы знаете, у меня была прекрасная жизнь, — Егор медленно сел на корточки, от чего его костюм врача из 1939 года предательски заскрипел в паху. — У меня был личный кофе. Смартфон. Электрическая зубная щётка. Никто не звал меня "молодой человек", кроме алгоритма в банке. А теперь я стою перед человеком, который воняет как философия на холоде, и он говорит мне, что я кто-то, кем я быть не хочу.
— Добро пожаловать домой.
— Не начинайте.
— Дом — это не место, — произнёс Григорий с лёгкой театральщиной, — это когда ты понимаешь, где ты ошибся.
— Прекрасно. Тогда я сейчас ошибусь обратно в коридор.
Егор поднялся, отряхнул колени и снова взглянул на старика. И тут впервые за всё время их взгляды сцепились по-настоящему. Как два магнита с разными политическими взглядами.
Григорий смотрел на него так, как будто уже видел его сто лет назад. Где-то в другом месте. Или — что гораздо хуже — в этом же, только раньше.
— Тебя уже убивали? — тихо спросил он.
— Это у вас стандартный вопрос для новых знакомых?
— Просто ты смотришь, как те, кто уже был по ту сторону.
— Я так с утра выгляжу. Хроническая бессонница. И немножко путешествие во времени.
Григорий слегка наклонил голову.
— Ты сейчас не знаешь, что с тобой. Это нормально. Потом ты будешь знать — и станет хуже.
— У вас прямо-таки талант к обнадёживанию, — Егор шагнул ближе, посмотрел в лицо старика. Оно было старым не по годам, а по событиям. Морщины шли не по линии времени, а по географии ошибок.
Он хотел что-то сказать. Что-то уверенное, твёрдое, желательно с научным термином. Но вместо этого почему-то спросил:
— А вы левша?
— Я двуручный. Мне в тюрьме это пригодилось.
— Простите, не уточняйте.
Они снова замолчали. Григорий не сводил с него глаз. Лампа не мигала, но её свет теперь казался не жёлтым, а серым. Как будто электричество стеснялось.
Где-то за стеной что-то снова скреблось.
Егор сглотнул.
— Скажите честно… — начал он, — вы меня с кем-то путаете?
— Нет, — ответил Григорий. — Но ты сам себя ещё не нашёл. Я просто подсказываю направление.
— Мне бы лучше кто-то подсказал, где тут выход и работает ли он через временные аномалии.
— Выход есть. Но сначала ты должен доказать, что умеешь входить.
Егор выдохнул. Он окончательно запутался. Или начал понимать. Что, в целом, одно и то же.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Давайте по-простому. Сейчас вы молчите. Я — осматриваю. Потом вы говорите. А я — убегаю.
— Согласен. Только предупреждаю: осмотр может закончиться откровением.
— Ну, хуже откровения от коменданта с утра пораньше в душевой уже вряд ли будет.
И они снова замолчали. Только теперь не из неловкости, а как будто начали партию в какую-то древнюю, забыто-мистическую игру. Где фишки — взгляды, а поле — подвал с одним выходом.
Который, как это водится, открыт только изнутри.
Егор раскрыл свой потертый чемоданчик с инструментами — тот самый, что выдавался «для врачей среднего калибра». Внутри звякнули зеркальце, фонендоскоп и нечто подозрительно похожее на штопор.
— Так, — пробормотал он, протирая фонендоскоп краем рукава. — Осмотр. Медицинский. Всё строго по протоколу 1939 года, который я, разумеется, не читал, но у меня медицинская интуиция, как у кошки — ориентация в пространстве.
Григорий наблюдал за ним с интересом кота, которому показывают йогу.
— Ты им уже пользовался? — спросил он, кивая на фонендоскоп.
— Конечно, — уверенно сказал Егор. — На людях. Иногда даже на живых.
— Тогда слушай.
— Что слушать?
— Всё.
— Нет-нет, я имел в виду, я вас сейчас послушаю. Сердце, лёгкие, вот это всё.
— Оно тебе не понравится.
— Я и не жду симфонию. Так, — он присел на корточки, приложил фонендоскоп к груди Григория и нахмурился. — Ммм… А интересно. Оно у вас... как будто не сердце вовсе, а... радиопередача.
— На какой волне ловит?
— На той, где обычно передают инструкции по выживанию для идиотов.
— Тогда слушай внимательнее.
И в тот момент Егор действительно услышал — не шум крови, не стук сердца, а какой-то тонкий треск. Словно старое радио пыталось поймать частоту между «всё пропало» и «осторожно, наблюдают».
Он отдёрнул фонендоскоп, будто тот его укусил.
— Это... это что такое?!
— Тебе же сказали — слушай тишину. Она иногда говорит в диапазоне средних частот.
— Это не смешно. Я медик, у меня есть объяснения всему! — Егор замахал руками. — Электрический шум, акустическая интерференция, остаточные... советские вибрации!
— Конечно, конечно. Главное — верить в науку, особенно когда она тебя предаёт.
Егор тяжело вздохнул, глядя в потолок, где лампа уныло подрагивала, будто тоже страдала от радиопомех.
— Хорошо. Переходим к зрачкам. Смотрите на меня.
Григорий поднял глаза. Они были странные — не слепые, но будто через них кто-то другой наблюдал.
— Нормально, — сказал Егор, хотя ему хотелось добавить «отвратительно». — Зрачки реагируют, правда, на что-то своё.
— Они реагируют на свет, которого нет, — спокойно сказал Григорий.
— Прекрасно. Тогда вы уникальный экземпляр. Я вас потом покажу Академии наук, если она к тому времени снова откроется.
— Ты боишься?
— Я — профессионал. Профессионалы не боятся, они диагностируют.
— Тогда поставь себе диагноз.
— Хронический сарказм. Острый стресс. Транзиторный бред на фоне исторической аномалии.
— Всё верно. Только бред — не у тебя. Он вокруг.
— Замечательно. Тогда я предлагаю всем окружающим принять по таблетке и разойтись!
Егор уже собирался закрыть чемодан, но рука Григория легла ему на запястье — холодная, сухая, как лист архива НКВД.
— Не уходи.
— Простите, но я не планировал ночёвку в подвале с мистическим стариком.
