– А оно было?
– Было. Но не в унитазе. А теперь вперёд. Вас ждут.
Егор обернулся. Ведро чуть-чуть качнулось. Само. Без сквозняка. Без кошки. Без Анны.
«Льва… Она сказала Льва. Она могла иметь в виду просто имя. Или... Или всё гораздо хуже. Или лучше? Хотя в этом месте “лучше” чаще всего означает просто “не на допрос”».
– Слушайте, – сказал он почти просительно, – вы её давно знаете? Анну?
– Я здесь четыре года. Она — восемь. С пола не поднимает глаз. За тряпку держится, как за жизнь. Ну… пока держалась.
– Как это — пока?
Охранник пожал плечами.
– Она две недели назад заявление писала. Чтоб перевели.
– И что, перевели?
– А кто её знает. После заявления исчезла на два дня. А потом снова появилась. И всё — уже как будто не та. Моет, говорит, но… как будто заново обученная. Говорит странно.
– Вы это серьёзно сейчас?
– А ты как думал, — охранник подошёл к двери, поднял засов, скрипнув им так, что Егор едва не подпрыгнул. – Тут каждый сдвинут. Или был сдвинут, или будет. Вы пока — где-то посередине.
Егор ещё раз взглянул на тень — она всё ещё была на стене. Или уже другая. Или та же, но теперь у неё было колено, загнутое в другую сторону.
– Идите, – сказал охранник.
– А ведро?
– Оставьте. Оно потом само уйдёт.
– Простите, что?
– Шутка, – сказал охранник, не смеясь. – Хотя... хм. Бывали случаи.
Егор шагнул вперёд, будто не по собственной воле, а потому что пространство сзади сжалось и больше не оставляло выбора. Подошва тут же вляпалась в лужу — холодную, вязкую, как будто под полом кто-то настроил медленную, но целенаправленную капельницу, капающую не водой, а чистым абсурдом. Жидкость впиталась в ботинок мгновенно, оставив ощущение, будто нога теперь тоже участвует в сюжете, и против воли.
Он прошёл мимо того места, где сидела Анна. Место, где была тряпка. Ведро. Лампа, мигавшая стыдливо. Всё ещё дрожал свет, всё ещё гудел воздух. Он сделал ещё два шага — не быстро, но с необходимостью. И всё же обернулся. Не ради надежды — скорее, по инерции. Как оборачиваются на стул, который только что скрипнул, или на окно, которое, кажется, кто-то прикрыл изнутри.
Тени не было.
Стена была чистая — пустая, плоская, скучная, как страница, на которой кто-то только что стёр важное. Ни силуэта, ни следа, ни даже нарушения текстуры.
И ведра тоже не было. Исчезло бесшумно, без плеска, без следов влаги. Будто его никто и не ставил.
Как будто в сцене, сыгранной на мгновение, антураж убрали сразу после реплики.
Глава 20: Осмотр Григория
Металлическая дверь поддалась со звуком, напоминающим одновременно какофонию умирающего дирижабля и стойкое "нет" со стороны реальности. Холодный воздух выдохнул в лицо Егора густым ароматом плесени, пережаренной на пару ржавчины и мышиных фекалий. Лампочка под потолком — одна, унылая, как приём у дерматолога, — лениво покачивалась, будто собиралась уйти в отставку прямо сейчас.
Егор шагнул внутрь и тут же пожалел. Каменные плиты пола были влажными, как после санитарной обработки, которую проводили слепые и глухие старцы, вооружённые швабрами и оптимизмом. Он скользнул, удержался, выругался мысленно — «Где это я, в сортире для титанов?» — и тихо, по возможности с достоинством, закрыл за собой дверь. Скрип металла прозвучал как издевка.
Он обернулся — и вздрогнул.
В глубине камеры, в тени, сидело нечто, по форме напоминающее человека, но с манерами просроченной мебели. Силуэт был неподвижен, будто это не заключённый, а эксперимент советских скульпторов по заказу Главного управления меланхолии.
«Так. Спокойно. Это просто дед. Дед в подвале. Советский дед в советском подвале. Всё в порядке, психиатр. Глубоко вдохнуть, не нюхать. Не нюхать!».
Он сделал шаг вперёд. Капля с потолка аккуратно плюхнулась на воротник, добавив свежий аромат к коллекции запахов, в которую уже входили: «подвал сторожа», «тело после субботника» и «библиотека, где умер крыс».
— Здрасьте, — произнёс Егор, стараясь, чтобы голос звучал как у опытного психиатра, а не как у человека, попавшего в подземелье уровня «чертёж Сталина».
Ответа не последовало. Тишина подмигнула лампе и продолжила своё тихое безобразие.
— Я... э... — он пощупал карман — в нём была ручка, записная книжка, и конфета «Барбарис», смятая до состояния угля. — Мне сказали вас осмотреть. Профилактически. Ну, там, давление, сознание, пульс, симптомы несанкционированной шизофрении, всё как полагается...
— Ты в ботинках? — неожиданно раздалось из тени.
Его голос был хриплый, как будто им кто-то на протяжении десяти лет подшучивал над швейными машинками.
— Что? — Егор отшатнулся. — Ну да... А что?
— А я босиком, — сообщил силуэт. — Это даёт тебе преимущество. Но не радуйся.
— Что? Почему я должен... Вы больны? — Егор машинально сделал запись в блокноте.
«Пациент разговаривает загадками. Возможна деменция. Или военнопленный шаман».
— Да. Все мы тут больны. Просто у кого-то бумажка есть, а у кого-то нет.
— Так, — Егор выдохнул. — Меня зовут Егор Небесный. Я врач. Я не знаю, кто вы, но мне сказали проверить ваше состояние. И, если вы позволите, я...
— Сын плотника. Носишь очки, когда читаешь. Любишь огурцы, но не признаёшь маринованные. В 1999 году ты напишешь письмо, которое никто не получит.
— Простите?
— Я просто проверяю, насколько ты здесь. Телом ты тут. А вот с остальным — пока неясно.
— Это вы мне диагноз ставите, или я вам? — Егор вскинул голову. — У меня, между прочим, медицинское образование! С сертификатами. Ну... было. До того как я оказался... э... — он махнул рукой. — Ладно. Неважно.
— Ты странный врач, — произнёс силуэт. — Слишком чистый. Слишком целый.
— Спасибо. Я стараюсь не пачкаться.
Силуэт слегка сдвинулся — настолько медленно, что лампа даже не успела среагировать. В тусклом свете проступила фигура старика с лицом, как у расписания электричек: всё в трещинах, и ничего не понятно.
— Меня звать Григорий. Когда-то я был часовщиком. Сейчас — экспонат.
— В каком смысле?
— В музее жизни. Раздел: «Ошибки и последствия».
— Ну да, звучит как отделение неврозов, — Егор шагнул ближе и понизил голос. — Послушайте, мне правда надо вас осмотреть. Я не хочу проблем. И вы, уверен, тоже.
— Проблемы — это иллюзия. Вот ты думаешь, что проблема — это я. А на самом деле — ты. Ты и есть проблема, Егор.
Егор вздрогнул.
— Простите, а откуда вы знаете, как меня зовут?
— Я не знал. Но теперь знаю, что угадал.
— Да чтоб тебя... — Егор закрыл блокнот. — Ясно. Значит, либо вы псих, либо вы... э... агент госбезопасности с больным чувством юмора.
— Ты в камере, сынок. Тут не психи и не агенты. Тут зеркало.
В этот момент лампа мигнула — один раз, как будто тоже хотела высказаться, но передумала.
— Хорошо, — сказал Егор. — Ладно. Давайте начнём с простого. У вас кружится голова?
— Кружится мир. А я стою.
— Вы чувствуете сердцебиение?
— Иногда даже два.
— Боли в груди?
— Это не место для метафор.
— Да ё... — Егор потерянно посмотрел на блокнот. — Ладно. Запишу: ориентирован частично, контактный, но говорит фигню. Ну, типично.
Он приблизился к старику, намереваясь измерить пульс, но тот поднял руку — медленно, как дирижёр, уставший от симфонии бессмысленности. На запястье — бледная татуировка: круг с точкой. Старая, выцветшая, но Егор узнал её сразу.
«Ох ты ж... мамочка...».
— Видел такое? — спокойно спросил Григорий.
— Э... нет, конечно. Первый раз. Просто очень... художественно. Прям... Баха напоминает.
— Врёшь плохо.
— Да и времени нет тренироваться.
Он сделал шаг назад.
В камере повисло молчание, пахнущее грибком, тоской и чем-то, что вряд ли проходило санитарный контроль.
Сквозь капли, падающие с потолка, Егор вдруг почувствовал, как по полу будто прошла волна — слабая, но чёткая. Как будто воздух чуть вибрировал, как на старом телевизоре, когда выключаешь его, а он ещё спорит с реальностью.
