– Шмыгалёв вас ждёт. Не сегодня – завтра. Сегодня – отдохните.
– Что‑то изменилось в дивизии?
– Ничего. Всё стоит. Бой был последний – больше не было. Но вечером Шмыгалёв пригласил всех командиров полков на ужин. Не банкет – обычный ужин, рабочий. И вас тоже зовёт. Если хотите.
– Хочу.
– Тогда – в семь часов, у Шмыгалёва.
– Так точно.
Шукшин посмотрел на Огурцова.
– Старший сержант.
– Так точно.
– Ваш Нечаев очень обрадуется.
– Это он сказал?
– Это видно по нему – последние две недели.
Огурцов чуть улыбнулся. Это было редко.
В семь часов у Шмыгалёва были все.
Корнилов, Безуглов, Гаранин – все три комполка. Дёмин с Тарасовым (Тарасов уже капитан, петлицы новые, плечо ещё забинтовано, но выходит – заживает). Шукшин – сбоку, как всегда. Шмыгалёв – во главе, в рабочем кителе, без парадного.
Стол был накрыт неплохо – для войны: суп с настоящим мясом (где‑то достали), картошка, селёдка, хлеб. На столе – две бутылки водки и одна спирта. Без излишеств, но достойно.
Когда я вошёл – все встали. Это меня неожиданно тронуло.
– Майор Ларин, – сказал Шмыгалёв. – Поздравляю с возвращением и со званием.
– Спасибо, товарищ генерал.
– Сегодня – без званий. Сегодня – товарищеский ужин.
Все сели.
Корнилов разлил по стопкам. Поднял свою.
– Товарищи. Я скажу первым, если позволите.
Все кивнули.
– Когда капитан – теперь майор – Ларин появился у нас в декабре, я думал, что он будет один из обычных штабных приезжих. Прочитает лекцию, уедет. Вместо этого – он остался, и через четыре месяца мы – другая дивизия. Я не знаю, как это получилось. Я знаю – что получилось. Это редкость.
Он посмотрел на меня.
– Майор. Я хочу сказать вам спасибо. Лично. Я не люблю казённых слов, поэтому коротко.
– Спасибо, Корнилов.
– Не за что.
Выпили.
Безуглов поставил свою стопку, не выпил, посмотрел на меня.
– Майор. Я скажу – медленно.
Все ждали.
– Я в армии тридцать лет, – сказал Безуглов. – За тридцать лет – три инструктора оставили след. Двое – мёртвые, один – вы. Это значит – вы из тех, кто остаётся. Не «прошёл и забылся». Запомнился.
Он поднял стопку.
– За тех, кто остаётся.
Все выпили – встали при этом, потому что это был тост за тех двоих, мёртвых. Безуглов знал, что говорил. Имена не называл, но мы все понимали: он пьёт за своих учителей.
Сел Гаранин. У него было лицо человека, который собирается сказать что‑то трудное.
– Майор. Я скажу четыре фразы. Первая – я в январе спорил с вами и отказывался от полного метода. Вторая – в марте, в первом бою, мой полк потерял сорок четыре человека больше, чем должен был. Третья – это моя вина, не ваша. Четвёртая – я благодарен вам за то, что вы в декабре написали для меня «правила», а не настояли на полной форме. Если бы вы настояли – я ушёл бы из вашей школы. С правилами – остался. Сейчас – учусь дальше.
Я смотрел на него.
– Гаранин.
– Да.
– Спасибо.
– Не за что.
Дёмин поднял стопку.
– Я скажу за всех нас, кто с тобой давно – за себя, за Тарасова, за Огурцова. С июня сорок первого. С июля сорок второго. С октября сорок второго. Разные сроки, но одно – мы все стали другими, чем были. И стали – рядом с тобой.
– Дёмин.
– Да.
– Это не рядом со мной. Это – мы все рядом друг с другом.
– Это правда. Но кто‑то – узел, на котором держится сетка. Ты – этот узел.
Все молча подняли стопки.
– За узел, – сказал Шмыгалёв.
Выпили.
Тарасов – впервые за вечер – говорил после третьего тоста.
– Я хочу – только одно.
– Слушаю.
– Я хочу сказать спасибо за то, что вы в марте отправили меня к Ольшанскому. В первый раз – отдельно. Я тогда боялся, что вы сделали это, потому что у вас не было других. Сейчас знаю – потому что вы доверяли. И я там – не подвёл. Это меня изменило. Я раньше работал, потому что был с вами и Дёминым. Сейчас – могу работать сам. Это два разных бойца.
– Тарасов.
– Да.
– Это и был мой план.
– Знаю.
– Сейчас – другой план.
– Знаю. Знаю и про новую должность. Майор сказал.
Шмыгалёв включился.
– Расскажите всем, майор.
Я кивнул. Поставил стопку.
– Товарищи. С первого мая – я ухожу из дивизии.
Тишина.
– Должность – старший инструктор группы фронтов. Воронежский, Степной, Юго‑Западный. Подвижная работа. Огурцов – со мной.
Молчание.
– Это не отъезд. Это – передвижка. Я буду в этом районе, но через несколько дивизий. К вам – буду заезжать. К Корнилову, Безуглову, Гаранину, Дёмину, Тарасову. Не в качестве командира, а в качестве – связи между.
Корнилов кивнул.
– Это правильное решение, – сказал он. – Я слышал, что обсуждалось два варианта. Поле или Москва. Поле – наше.
– Откуда слышали?
– У меня источники. Я говорил.
– Хорошо, что напомнили.
Безуглов поднял стопку.
– За майора Ларина и за то, чтобы он не забывал к нам заходить.
Все встали. Выпили.
Я смотрел на стол. Никто не выглядел убитым. Они принимали – спокойно, по‑взрослому. Это меня снова тронуло. Я подумал: вот цена двух лет работы. Когда уходишь, и никто не хватается за тебя – но и никто не прощается. Просто – корректировка дистанции.
Это было – самое здоровое, на что я мог рассчитывать.
Две недели в дивизии я работал плотно.
Сдавал дела. Не то, чтобы мне есть что сдавать формально – должность инструктора не имела штатной картотеки, всё было в моей голове. Но я хотел оставить Шмыгалёву и Шукшину системную записку: что я делал, как делал, на чём держалось.
Записка получилась объёмная – двадцать четыре страницы убористым почерком. Я писал её две недели по вечерам. Утром – работал в полках, обедал с Дёминым, после обеда – в санбате у тех, кто ещё лежал после первого боя (трое к концу апреля), вечером – записка.
Шмыгалёв принял её последним днём.
– Двадцать четыре страницы, – сказал он. – Это много.
– Это всё, что я могу написать. Метод, как сказал Сергеев, живёт через носителя. На бумаге его передать целиком нельзя. Но опорные точки – можно.
– Кому я её отдам, когда вы уедете?
– Корнилову. И копию – Шукшину.
– Не Дёмину?
– Дёмин знает без записки.
– Согласен.
Шмыгалёв перелистал. Не читал – просто пальцами, как трогают важную вещь.
– Майор.
– Да.
– Я хочу спросить лично.
– Слушаю.
– Когда мы – Шукшин, я, Корнилов и остальные – вспоминать будем эти месяцы лет через пять‑десять, что вы хотите, чтобы мы помнили?
Я думал.
– Не «что вы делали с дивизией». А – «что вы делали со своими людьми». Это в десять раз важнее тактики.
– Согласен.
– И – что я был с вами рядом. Не «над». Рядом.
– Тоже согласен.
– И всё.
Шмыгалёв кивнул. Закрыл папку.
– Майор. Я должен сказать одну вещь, которую раньше не говорил.
– Слушаю.
– Я в начале декабря, когда вы согласились на инструктора, не верил, что это сработает. Я подписал, потому что приказали сверху и потому что Алтунин ручался. Но не верил.
– Я знал.
– Знали?
– Догадывался. Вы первые две недели смотрели на меня с осторожностью. Это видно.
– Когда вы поняли, что я поверил?
– В январе. Когда вы дали Татьяне Андреевне сульфидин для Огурцова без моей просьбы. Это был знак.
Шмыгалёв подумал.
– Я не задумывал это как знак.
– Это и есть знак, – сказал я. – Знаки всегда не задумываются. Они просто видны со стороны.
– Хорошо сказано.
– Спасибо.
– Не за что.
Шмыгалёв встал. Подошёл к окну.
– Майор. Ваш Огурцов знает, что вы про него думаете?
– Догадывается.
– Скажите ему словами. Иногда. Не всё догадывается.
– Скажу.
– Это не приказ. Совет.
– Принимаю.
Шмыгалёв повернулся.
– Свободны, майор. Завтра – отъезд.
– Так точно.
