Я вышел.
В коридоре стоял Шукшин – он, видимо, ждал меня, не входя.
– Майор.
– Полковник.
– Один вопрос.
– Слушаю.
– Вы куда первой остановкой?
– Не знаю. Серебров пришлёт указание.
– Если на Воронежский – могу попросить, чтобы оформили заездом сюда раз в две недели.
– Это нужно?
– Не нужно. Хочу.
Я смотрел на него.
– Шукшин.
– Да.
– Спасибо.
– Не за что.
Это была короткая разговорная фраза, но я знал – Шукшин редко говорил «хочу». Если сказал – значит, реально хочет. Это было немало.
– Обещаю заехать, – сказал я. – Если по службе совпадёт – обязательно.
– Хорошо.
Я пошёл искать Огурцова.
В тот же вечер я говорил с Дёминым.
Не в штабе – у него в избе, где он жил один как комбат. Изба была маленькая, чистая, спартанская: кровать, стол, табурет, печь. Дёмин сидел у стола, что‑то писал в блокноте. Когда я вошёл, отложил карандаш.
– Майор.
– Дёмин.
Я сел напротив.
– Завтра – последний день.
– Знаю.
– Я хотел поговорить – отдельно.
– Поговори.
Я смотрел на него.
– Дёмин. Я тебе не сказал прямо в Москве. Скажу сейчас.
– Что?
– Спасибо.
Дёмин помолчал.
– За что?
– За то, что согласился стать комбатом. За то, что взял батальон и тащишь его. За то, что не поехал со мной, когда я – может, втайне – хотел, чтобы поехал. За то, что остался – на своём месте.
Дёмин подумал.
– Майор.
– Да.
– Это много за один разговор.
– Знаю.
– Я отвечу – коротко.
– Слушаю.
– Я, когда ты появился у Рудакова в июле сорок первого, был сержант с тремя месяцами стажа. Сейчас – майор‑комбат образцового батальона. Это не я – это ты вокруг себя так строишь. Ты не знаешь, как это получается. Я тоже не знаю. Но получается.
– Дёмин.
– Да.
– Я знаю, как получается.
– Как?
– Я выбираю людей, в которых уже есть всё. Я только убираю то, что мешает. Остальное – они сами.
Дёмин посмотрел на меня.
– Это – комплимент.
– Это – констатация.
– Принимаю.
Он помолчал.
– Майор.
– Да.
– Я хочу сказать одну вещь, которую тоже раньше не говорил.
– Слушаю.
– Я не верил тебе в начале. С июля сорок первого по октябрь – почти не верил. Не «не доверял» – а «не понимал». Думал, что ты – какой‑то особенный, и это меня настораживало. Огурцов на тебя смотрел проще, ему было всё равно. А я – настораживался.
– Я знал.
– Знал?
– Видел. Ты со мной первые месяцы держал дистанцию.
– Когда я начал – другое?
– Под Можайском. Когда Зуев погиб. Ты тогда понял, что я – горю не меньше, чем все.
– Точно. Тогда.
Помолчали.
– Дёмин.
– Да.
– Я тебе скажу одну вещь, которую никому не сказал. Кроме одного человека – Сереброва, в Москве.
Дёмин смотрел.
– Слушаю.
– Я не тот, кого вписали в книгу красноармейской части в июне сорок первого.
Молчание.
Дёмин – впервые за всё время, что я его знал – выглядел не невозмутимым, а – очень внимательным. Как человек, который услышал то, что давно подозревал.
– Я давно догадывался.
– Знаю.
– Откуда знал?
– По мелочам. По тому, как ты иногда замолкал на полуслове. По тому, как ты иногда говорил вещи, которые мог сказать только взрослый. По тому, как ты не торопился жить.
– Тебе это мешало?
– Сначала – да. Потом – нет.
– Когда – нет?
– Когда я понял, что ты – за нас. Не «за себя – через нас», а – за нас. Это видно.
Я кивнул.
– Дёмин.
– Да.
– Я тебе не объясню, кто я. Серебров тоже не дал бы объяснить.
– И не надо.
– Спасибо.
– Я скажу одно – то, что я думаю.
– Слушаю.
– Откуда бы ты ни был, ты – человек. И ты – наш. Это всё, что мне нужно знать.
– Это и Серебров так сказал.
– Тогда мы со Серебровым согласны.
Я смотрел на него.
– Дёмин. Я скажу тебе ещё одну вещь.
– Слушаю.
– Если – что – со мной случится. Не сейчас, потом. Где‑то на пути. Тетрадь – у тебя.
– Какая тетрадь?
– С именами.
Дёмин помолчал.
– Майор.
– Да.
– Не торопись.
– Я не тороплюсь. Я – оформляю.
– Тетрадь – у тебя при себе. Пока ты ходишь, она у тебя. Если – что – я возьму.
– Хорошо.
– И ещё одно. – Дёмин впервые за вечер чуть улыбнулся. – Я думал, что ты будешь с этим прощаться напыщенно. А ты – спокойно.
– Я учился у Огурцова.
– Это видно.
Мы посидели ещё. Молча. Это было правильно. Двое мужиков, два с половиной года вместе, разные траектории. Никаких объятий, никаких слёз. Просто – посидеть в одной избе ещё час.
Я встал.
– Иду.
– Иди.
– Завтра проводишь?
– Провожу.
Я вышел. На улице было тепло – апрельский вечер, ветер с юга, пахло мокрой землёй. Я шёл к школе, где у меня была койка, и думал: это – самый сложный разговор, который я провёл за два года. С Дёминым – я сказал ему правду, которую не сказал никому. Огурцов не считается – Огурцов знал и так. Серебров – догадался. Дёмин был первым, кому я сказал словами.
И никто – не вздрогнул.
Это была странная свобода. Я шёл и пробовал её на вкус.
Получалось – сладко.
Двадцать восьмого апреля мы выехали.
Утром – построение батальона Дёмина. Они стояли в две шеренги во дворе школы, в полной форме. Дёмин впереди. Огурцов и я – за ним.
– Батальон, – сказал Дёмин. – Майор Ларин уезжает на новую должность. Старший сержант Огурцов – с ним.
Молчание.
– Кому есть что сказать – выйти и сказать.
Тишина. Потом – Кулик вышел из строя.
– Товарищ майор. Я хочу сказать.
– Слушаю, Кулик.
– Я попал к вам в августе сорок второго, перед Сталинградом. Я – рядовой был. Сейчас – командир роты. Это всё ваше.
– Кулик. Это – твоё.
– И ваше.
– Договорились – пополам.
Кулик улыбнулся. Вернулся в строй.
Никто больше не вышел. Дёмин кивнул.
– Батальон. Смирно.
Они встали – все, в один момент.
Я поднял руку к шапке. Огурцов – тоже.
– На прощание – батальон!
– Смирно держать!
Дёмин повернулся ко мне.
– Майор. Иди.
Я пошёл к машине. Шукшин её прислал – та же штабная, тот же шофёр‑ефрейтор.
Огурцов сел рядом.
Шофёр завёл.
Машина тронулась.
Я не оборачивался – это была моя старая привычка с лета сорок первого, и я ей следовал. Не оглядываюсь. Сохраняется в голове, не во взгляде через плечо.
Огурцов оглянулся один раз. Сказал – себе, не мне:
– Хороший двор был.
– Хороший.
– Жалко, что не наш будет.
– Будет наш, – поправил я. – Просто без нас.
Он подумал и кивнул.
– Логично.
Это были те же фразы, что в декабре в Сталинграде. Огурцов их повторял точно – не цитируя, а – потому что они были его. Два года проносить через себя одни и те же слова – это и было настоящее знание.
Указание от Сереброва пришло в Бороздино – городок на полпути к Воронежу.
Машина остановилась у штаба связи – там нас ждал офицер с пакетом. Шофёр доехал, передал, мы расписались.
Я открыл прямо в машине.
«Майор Ларин С. И. С первого мая приступаете к исполнению. Первая дивизия – двадцать вторая стрелковая, Воронежский фронт, район – севернее Курска. Командир – генерал‑майор Каратаев. Срок работы – полтора месяца. Об установлении связи – доложить. Серебров.»
Огурцов посмотрел на меня.
– Куда?
– Двадцать вторая стрелковая. Севернее Курска.
– Полтора месяца.
– Полтора месяца.
– Потом куда?
– Потом – другая.
– Сколько так – пока?
– До конца войны, может быть. Или до того момента, когда метод станет общим.
– Это значит – кочевать.
– Кочевать.
Огурцов посмотрел в окно. За окном – городок, апрельский, серый, оживлённый. Дети играли на углу – двое мальчишек катали по тротуару железную банку, как до войны. Это, видимо, был знак, что Бороздино живёт нормально: дети играют, банки катаются.
