Я узнал.
Это значило – мои записки дошли до уровня, на котором решения по фронту принимались. Не «знают про меня», как было в марте. А – читают.
Это было – другая высота.
Я не написал об этом Огурцову. Не из секретности – просто не хотел добавлять ему веса. Огурцов и без того знал больше, чем говорил.
В двадцатых числах мая Каратаев вызвал меня – отдельно, без штаба.
Кабинет у него был временный – изба на окраине села, с одной картой и одной лампой. Он сидел у стола, передо мной стояла та же кружка чая, что в первый день.
– Майор.
– Так точно.
– Разговор – не служебный.
– Слушаю.
– Что вы думаете про лето?
Я смотрел на него.
– Каратаев. Это вопрос на оперативном уровне.
– Я знаю. Я и спрашиваю – на оперативном.
– Я не имею права отвечать на оперативном. Я инструктор.
– Не имеете права официально. А думать – имеете.
Я подумал.
– Я могу думать. И могу сказать вам, что я думаю. С условием – это не пойдёт никуда дальше этой избы.
– Условие принято.
Я смотрел на карту. На карте – обычная обстановка по фронту: на нашем участке, к северу от Курска, выступ. Большой выступ. Он образовался к концу марта, когда фронт стабилизировался после харьковской операции немцев и нашего контрнаступления. Этот выступ был – Курская дуга. Я знал это слово, Каратаев – нет.
– Каратаев.
– Да.
– Если я был немцем – я бы ударил здесь, по этому выступу. С двух сторон. Срезать его одним ударом.
Каратаев смотрел на карту.
– Откуда сторон?
– Север – из района Орла. Юг – из района Белгорода. Сходящиеся удары. Цель – окружить советские войска внутри выступа.
– Это очевидно.
– Очевидно. Поэтому – будут готовиться долго. Нам – тоже надо готовиться долго. И не просто фронтально, а – глубоко. Эшелонами. Минные поля, противотанковые рубежи, артиллерийские засады.
Каратаев слушал.
– Когда?
– Не раньше середины июня. Скорее – июль. Им нужно время на подготовку.
– Откуда уверенность?
– Я просто думаю с их позиции. Им нужны новые танки – те, которые они показывали в апреле. Эти танки придут на фронт к лету. Раньше – невозможно.
– Какие танки?
– Тяжёлые. С толстой бронёй. Для прорыва нашей обороны им нужно что‑то, чего у них пока в массе нет.
Каратаев смотрел на меня.
– Майор. Это вы сейчас рассказали мне разведсводку.
– Я рассказал вам – гипотезу.
– Откуда у вас гипотеза такого качества?
Я думал секунду.
Это был тот момент, который Зуев когда‑то предсказал – и Серебров повторил в Москве. «Прошу не задавать ему лишних вопросов, потому что они его рассеивают». Каратаев задавал лишний вопрос – не злонамеренно, а из любопытства. Я должен был – мягко – закрыть.
– Каратаев.
– Да.
– Я скажу одну фразу. Не больше.
– Слушаю.
– Я долго был там, где такие гипотезы – рабочая практика.
Каратаев смотрел.
– Это всё, что вы скажете?
– Это всё.
Он помолчал. Потом – кивнул.
– Принимаю.
– Спасибо.
– Майор.
– Да.
– Я вам кое‑что скажу – взамен.
– Слушаю.
– Я знаю, что в Москве про вас отдельная папка. Алтунин при мне говорил Сереброву – год назад. Я тогда не знал, кто такой Ларин. Сейчас – знаю.
– Ну и что?
– Просто хочу, чтобы вы знали – я в курсе. Я вам не задаю лишних вопросов не из вежливости. А потому что Алтунин в тот раз сказал: «не задавайте». Я выполняю.
Я смотрел на него.
– Вы – четвёртый, кто это говорит.
– Знаю. Корнилов, Шукшин, Серебров. Я – четвёртый. Это – небольшая компания.
– Откуда знаете?
– У меня тоже есть источники.
Я кивнул.
– Каратаев.
– Да.
– Тогда – раз вы в курсе – я договорю.
– Что?
– Удар будет очень сильный. Сильнее, чем то, что мы видели до сих пор. Танковые силы – небывалые. Если оборону держать как держим сейчас – прорвут.
– Что делать?
– Делать глубину. Вместо одной полосы обороны – три или четыре. С пристрелянными зонами огня в зазорах. Это уже узловая оборона, но в оперативном масштабе. Не на полк – на дивизию. Не на дивизию – на армию. Не на армию – на фронт.
– Кто это решит?
– Не я. Я – в записках. Если вы – лично – поверите и поднимете на свой уровень, передадите в штаб фронта – это пойдёт быстрее.
Каратаев подумал.
– Я подниму.
– Спасибо.
– Не за что. У меня в дивизии – людей мало после марта. Если ударят – мы первые ляжем. Я не хочу.
– Это и есть основание.
– Я напишу записку – от себя. Ссылаться на вас не буду.
– Не нужно ссылаться. Идея – ваша, если вы её приняли.
Каратаев кивнул.
– Это правильное правило.
– Это правило Сереброва.
– Хорошее правило.
Через неделю Малинин прислал мне записку – короткую.
«Майор. Получил ваш доклад через двадцать вторую стрелковую. Идея глубокой обороны прорабатывается в оперативном управлении. На уровне фронта – пока без решения, но обсуждается. Алтунин в курсе.»
Это значило – записка Каратаева дошла. И не просто дошла – обсуждается. Это уже не «прочли и положили в папку», а – рабочий процесс.
Я не радовался. На уровне фронта решение принимают не за неделю и не за месяц. Если на Курск планы строятся в Ставке – то любая инициатива снизу проходит через медленные жернова. У меня было ощущение, что мы успеем – но в притык. До июля оставалось меньше двух месяцев. За это время нужно было – построить три‑четыре полосы обороны на участке в сотни километров. Это огромный труд, и его никто не сделает за месяц. Полгода – реальный срок.
Я писал второе письмо – Сереброву, лично.
«Полковник. Я понимаю, что в моём положении не должен делать оперативных предложений. Но я делаю. Если глубокая оборона на Курском направлении не будет готова к началу июля – мы потеряем столько людей, сколько потеряли в марте, помноженное на двадцать. Это – мой прогноз. Я могу ошибаться в размере, но не ошибаюсь в направлении. Прошу – если есть возможность – ускорить решение на уровне фронта.»
Это была дерзкая записка. Майор‑инструктор не может писать такие вещи генералам. Я её писал, понимая – Серебров либо примет, либо ругнётся. Третьего не дано.
Серебров ответил через шесть дней.
«Майор. Записку получил. Я её передал лично – не Малинину, а выше. Конкретно – кому, в письме не пишу. Решение по глубокой обороне принято на верхнем уровне ещё в апреле. Реализация идёт. Вы нагнали уже идущий поезд. Это не страшно – иногда хороший доклад подтверждает то, что уже решено. Но успокойтесь. Поезд идёт. С. Серебров.»
Я перечитал три раза.
«Принято в апреле».
Я не знал этого. Серебров не сообщал. Это было правильно – я не имел права знать оперативные решения Ставки. Но он сказал сейчас – потому что увидел: я буду нервничать, если не сказать.
Это было – забота наверху. Наверху знали, что я нервничаю. И – успокаивали.
Я положил письмо в нагрудный карман. Пошёл к Огурцову.
Огурцов сидел с Кравцовым во дворе, пил чай. Я подсел.
– Сёма.
– Да.
– Серебров пишет – оборона на Курске уже готовится. С апреля.
– Хорошо.
– А я нервничал, что не успеют.
– Знаю. Видел.
– Видел?
– Ты последнюю неделю писал по два письма в день. Это не норма.
– Я не заметил.
– А я заметил. Я не вмешивался. Ты сам – справишься.
Я смотрел на него.
– Сёма.
– Да.
– Я опять делал то, чего делать не нужно?
– Не «не нужно». Просто – больше, чем нужно. Решение и так будет принято. Ты – добавляешь шум.
– Я добавляю давление.
– Иногда давление работает. Иногда – мешает. Тут – мешало бы. Серебров правильно сказал.
– Откуда ты знаешь, что Серебров сказал?
– Я не знаю. Я говорю про это вообще.
Я кивнул. Огурцов снова – точно. Без знания деталей – попадал в самую суть.
– Сёма.
– Да.
– Спасибо.
– Не за что.
