Тервиги-отцы согласились с ним.
Надо сказать, сами военные занятия занимали не так уж много места в жизни Смоли. Поняв на примере Утеса, что нельзя все пускать на самотек, Рыбья Кровь со всей своей энергией взялся не только за налаживание хозяйственной жизни вежи, но и за заполнение ее внутренним содержанием. Каждый день теперь из ворот Смоли выезжали три-четыре телеги на поиски и доставку мало-мальски пригодных бревен. Несмотря на ровную безлесую степь, где-то по оврагам и ручьям все равно росли какие-никакие деревья, хоть порой за ними приходилось проезжать не одну версту. В крепости эти бревна частично превращали в срубы будущих домов, частично в доски – Дарник объявил, что будет возводить при веже целое селище. Те, кто владел каким-то ремеслом, именно им отныне только и занимались, будь то шитье одежды, обуви или изготовление стрел, больших щитов и тележных колес. А наиболее меткие лучники отправлялись верхом на охоту, и, хоть с добычей возвращались не всегда, свежая дичь на княжеском столе не переводилась.
По вечерам в самой веже собирались почти все обитатели крепости, за исключением манушей, которые в башню не допускались. На третьем княжеском ярусе Дарник в одной половине обучал княжичей языку и ромейскому военному делу, а за легкой перегородкой Свирь с Беляем посвящали в тайны словенской письменности неграмотных смольцев. На втором ярусе, обиталище ополченцев, под нескончаемое женское прядение и мужское шитье кожаных доспехов шло еще более веселое обучение словенскому языку хазар и варагесок целой группой смольских шутников. Причем, несмотря на полное отсутствие каких-либо учительских навыков, язык здесь усваивался гораздо быстрее, чем ярусом выше.
Позже сюда спускались князь со смольцами, и начиналось общее развлечение с помощью настольных игр, песен на четырех языках, а то и плясок. Когда и к этому пропадал интерес, слово нередко брал Дарник. Памятую о вопросах, которые ему задавал на Крите священник Паисий, он задавал теперь их кому-нибудь из смольцев. Особенность военной службы в те времена состояла в том, что, приходя на нее, всякий ополченец, бойник или гридь порывал навсегда со своим прошлым. Вспоминать принято было лишь о чем-то из ратных дел, ну разве что-нибудь из своих детских мальчишеских проказ, похожих на военные проделки. Князь же обычно расспрашивал о самых простых вещах: какая была семья, что было дома трудней всего, о чем ты больше всего мечтал?.. Как ни странно, ответы случались самые разные, и оттого, что они были совсем не героические, каждый рассказчик на удивление становился только ближе и роднее всем слушателям. А сам Дарник тоже чуть-чуть превращался в мудрого и заботливого отца, тятю, как называли его сыновья. Скоро уже и хазары со случившимися варагесцами и те требовали: а про меня почему ничего не спрашиваешь, я тоже так хочу? Приходилось опрашивать и их. Заодно были выявлены несколько замечательных краснобаев, чьи рассказы всегда веселили слушателей. Когда же хотелось развлечься еще как-то иначе, вспоминали о манушах.
Рыбья Кровь сильно ошибся, полагая, что приживалы-уродцы будут ему регулярно отмерять на весах золотники своих пряностей за постой и кормежку. Они просто приспособились тайно гадать смольцам и хазарам, получая за это то фунт мяса, то медную монету. Впрочем, князь против этого не сильно возражал – хорошо, когда в жизни вежи есть что-то мелкое, что происходит наперекор воле князя. К тому же всякий раз, встречая во дворе Суниту, он не мог удержаться от улыбки, вспоминая ее находчивый ответ. Точно так же терпимо при дневном свете относились к манушам и ополченцы. Но стоило всем собраться в темной квадратной горнице при свете лучин и светильников с конопляным маслом, как немедленно зарождались всякие страхи и предположения, все самое зловещее и таинственное, что можно было вспомнить об этом племени бродяг и гадателей. Нередко добавлял огоньку в этот костер и князь, забавы ради придумывая манушам что-нибудь про поедание сердца младенцев или выкалывание глаз лошадям, что особенно действовало на кочевников-хазар. И когда кто-нибудь из зрителей в ужасе вскрикивал, Рыбья Кровь разражался неудержимым смехом, и это сразу снимало общее напряжение, так как все понимали, что князь просто «насмешничать изволит».
Очень скоро наступления подобных вечеров все обитатели Смоли приучились ждать с особым нетерпением. Увы, происходили они не слишком часто, ведь князь и о себе помнил, что должен всегда выглядеть самым деятельным и занятым. Поэтому не только устраивал боевые учения, мирил ссорящихся ополченцев, объезжал с дозорными окрестности и проводил разнарядку на работы, но и примерно раз в шесть-семь дней устраивал боевой выезд к ромейскому лагерю, а это означало отсутствие его с дружиной полных три дня: день пути до Варагеса, ночевка там, однодневный набег на ромеев, вторая ночевка у тестя с тещей и еще день пути до Смоли. Да еще надо было так устроить, чтобы это не выглядело чисто княжеской блажью, а имело какой-то весомый результат, что было самым трудным.
Ко второму набегу Дарник подготовился еще более тщательно, чем к первому. Уменьшил свое походное войско до тридцати конников, зато добавил к нему две колесницы с камнеметами. Целую неделю два звена по три смольца обучались на них быстро подъезжать к назначенной точке, круто разворачиваться, делать по два-три выстрела десятифунтовыми каменными «репами» и россыпью однофунтовых «яблок» и сразу уноситься прочь. Стрелять из камнеметов смольцам уже приходилось во время прежней службы в веже, оставалось лишь приноровить их к двуколке-колеснице. Глядя на эту учебу, Янар заметно обеспокоился:
– Мы в самом деле будем воевать с ромеями?
– Нет, только разговаривать, – успокоил его князь. – Ничто так не способствует переговорам, как хорошее оружие.
При подходе к ромейскому лагерю, Дарник разделил и без того малое войско на две части: декархия хазар должна была выйти на край распадка там же, где в прошлый раз, и, ничего не предпринимая, просто вызвать среди ромеев переполох. Сам же князь с двумя десятками конников и двумя колесницами собирался выйти к ромеям с другой стороны в разрез между биремой и лагерем. Было не холодно, но очень ветрено, и это было на руку дарникцам – не давало точно стрелять ни из луков, ни из пращей. Камнеметы же от ветра зависели не слишком сильно.
Услышав сигнал ромейской трубы, свидетельствующий, что хазары уже вышли на свою позицию, Рыбья Кровь пустил свой отряд галопом в сторону тропы, ведущей от лагеря к биреме. Здесь его ждала небольшая неприятность: затяжные оттепели почти съели весь снежный покров, вернув первозданной равнине все ее бугры и выбоины. Одна из колесниц на всей скорости и угодила в одну из таких ямин. Ось переломилась, как тонкая лучина, и грозное орудие стало неподвижным. Князь только выругался и, оставив при колеснице двоих конников, продолжил движение дружины.
Вот уже и бирема. К счастью, на ней никого, кроме пятерых охранников с копьями и одним луком, не было, и на них не стоило даже обращать внимание. Но едва дарникцы достигли пригорка и увидели сам лагерь, как перед ними, откуда ни возьмись, выросла еще одна пентархия вооруженных стратиотов, видимо идущая сменять охрану биремы. При виде скачущих всадников они сбились в кучу, прикрываясь щитами и выставляя перед собой короткие копья. Не останавливаясь, отряд просто обогнул пентархию и выстроился в линию по направлению к лагерю уже за спинами стратиотов. Рыбья Кровь подал знак, и колесница лихо развернулась к лагерю своим камнеметным ложем.
Смольцы и варагесцы, сидя на лошадях, с некоторым недоумением оглядывались на стоящих в пяти саженях от них ромеев. Пяти саженей было вполне достаточно для прицельного броска короткого копья, но стратиоты, застыв на месте, только смотрели на лошадиные хвосты. Любой вооруженный всадник по ромейскому уставу всегда приравнивался по своей мощи к трем пешим стратиотам, а с такой близи дарникцы казались ромеям еще вдвое сильнее, чем были на самом деле.
Дарник снял свой шлем и встряхнул русой шевелюрой.
