Блондинка. Волосы короткие, каре небрежное, но концы выкрашены в бирюзовый. Яркий, кислотный цвет. Глаза за очками-авиаторами, большими, с зеркальными стёклами. Не видно цвета, только отражение. Лицо бледное, скулы острые, губы тонкие. Красивая, но не классически. Остро, дерзко.
Одета странно. Кожаная куртка чёрная, потёртая, с заклёпками на плечах. Под курткой футболка с каким-то логотипом, выцветшим. Юбка школьная, серая в складку, короткая, выше колен. Гольфы чёрные, высокие, до середины бедра. Берцы армейские, чёрные, со шнуровкой, грубые, тяжёлые.
Образ нелепый. Панк, бунтарь, протест. Но вместе с тем что-то детское, беззащитное. Маленькая птица, взъерошенная, пытается казаться больше, опаснее. Распушила перья, топорщится. Но всё равно воробей, не ястреб.
Играла хорошо. Пальцы левой руки танцевали по грифу, быстро, точно. Смычок в правой вёл по струнам плавно, без рывков. Мелодия текла, взлетала, падала, кружилась. Что-то печальное, но красивое. Минорное.
Рядом на земле чехол от скрипки открытый, внутри несколько монет. Мелочь. Играет за деньги, уличный музыкант. Заработок нищенский, но играет.
Дюбуа стоял, слушал. Голова перестала болеть. Мысли ушли. Только музыка. Первый раз за два месяца ничего не сканировал, не проверял, не готовился к бою. Просто стоял, слушал скрипку.
Мелодия закончилась. Девушка открыла глаза, опустила скрипку. Увидела легионера, вздрогнула слегка. Не ожидала зрителя.
Посмотрела на него через авиаторы. Зеркальные стёкла отражали его лицо. Бледное, осунувшееся, с глазами пустыми. Она молчала, он тоже.
Пьер шагнул ближе, достал из кармана двести гривен. Наклонился, положил в чехол. Выпрямился, посмотрел на неё.
— Хорошо играешь.
Девушка сняла очки. Глаза медовые, яркие, необычные. Золотистые почти, с зелёными вкраплениями. Смотрели настороженно, оценивающе.
— Спасибо.
Голос низкий, чуть хриплый. Акцент киевский, мягкий.
Легионер кивнул, развернулся, пошёл дальше вниз по спуску. Сделал три шага. Она окликнула:
— Эй, погоди!
Остановился, обернулся. Девушка смотрела на деньги в чехле, потом на него.
— Это много. Слишком много за одну песню.
— Заслужила.
— Всё равно много. Может… может сыграю ещё? Что хочешь послушать?
Дюбуа думал секунду.
— Что-нибудь не грустное.
Она усмехнулась. Надела очки обратно, подняла скрипку к плечу. Подумала, начала играть.
Другая мелодия. Быстрая, живая, энергичная. Народная, похоже. Украинская или русская. Пальцы летали по грифу, смычок скакал по струнам. Весёлая, задорная музыка.
Пьер слушал. Не грустная, как просил. Но внутри всё равно пусто. Музыка красивая, но не заполняет пустоту. Ничто не заполняет. Ни музыка, ни алкоголь, ни бой. Пустота внутри постоянная. С Тессалита, может раньше.
Мелодия закончилась. Девушка опустила скрипку, посмотрела на него.
— Лучше?
— Лучше.
— Ты не улыбнулся. Даже не усмехнулся.
— Не умею.
Она наклонила голову, изучала его лицо.
— Военный?
— Бывший.
— Откуда? Восток?
— Нет. Другое место.
— Секретное?
— Не твоё дело.
Девушка фыркнула, но не обиделась.
— Ладно. Меня Оля, кстати.
— Пьер.
— Француз?
— По документам.
— А по факту?
— Это тоже не твоё дело.
Оля засмеялась. Звук короткий, звонкий.
— Странный ты. Даёшь мне двести гривен за одну песню, но говоришь как робот. Или как… не знаю. Как кто-то очень уставший.
Легионер молчал. Она права. Усталость глубокая, до костей. Два месяца в Зоне, двенадцать дней после ранения, ночь в притоне, русская рулетка, драка. Устал. Смертельно устал.
Но сказать не мог. Не хотел. Чужому человеку не объяснишь. Как объяснить что такое Зона? Зомби, мутанты, радиация, смерть на каждом шагу? Как объяснить что такое сыворотка? Корабль Тесея с новыми клетками? Как объяснить седьмой патрон, который выстрелил не в него?
Не объяснишь. Разные миры. Она воробей с бирюзовыми перьями, играет на скрипке за монеты. Он волк с артефактной кровью, убивает за контракт. Не пересекаются.
— Мне идти, — сказал он.
— Куда спешишь?
— Никуда.
— Тогда зачем идти?
Вопрос простой, ответ сложный. Легионер пожал плечами.
— Привычка. Всегда иду. Стоять не умею.
Оля посмотрела на него долго. Потом положила скрипку в чехол, закрыла, застегнула ремни. Встала, скрипка за спиной на лямках. Берцы громко стукнули по брусчатке.
— Пошли вместе тогда. Я тоже закончила на сегодня. Двести гривен достаточно на неделю. Угощу кофе за щедрость.
— Не надо.
— Надо. Ты выглядишь как человек, которому нужен кофе. Или что покрепче. Но кофе полезнее.
Дюбуа хотел отказаться. Но посмотрел на неё — маленькая, взъерошенная, с бирюзовыми волосами и медовыми глазами за авиаторами. Воробей, не боится волка. Или не видит волка. Видит просто уставшего человека.
— Ладно, — сказал он. — Кофе.
Оля улыбнулась. Первая улыбка за весь разговор. Мягкая, тёплая, живая.
— Отлично. Знаю место недалеко. Хорошее, дешёвое, тихое. Пошли.
Пошла вперёд, быстро, уверенно. Берцы стучали по брусчатке, юбка развевалась, скрипка на спине подпрыгивала. Легионер пошёл следом. Медленно, тяжело. Голова всё ещё гудела, но музыка помогла. Ненадолго, но помогла.
Волк шёл за воробьём по киевским улицам. Странная пара. Нелепая. Но Пьеру было всё равно. Кофе так кофе. Компания так компания. Хотя бы на час отвлечёт от мыслей.
От мёртвых, от Зоны, от седьмого патрона.
Который остался в башке у старого каталы в подвале.
Честно проигран, честно забыт.
Пока.
Кофейня оказалась в подвале старого дома. Узкая лестница вниз, дверь деревянная с облупленной краской, внутри тесно. Четыре столика, стойка маленькая, бариста за ней — парень молодой, с бородой и в фартуке. Пахло кофе, корицей, чем-то сладким.
Оля сняла скрипку, поставила у стены, скинула куртку. Под ней футболка с логотипом группы — «Кино», Цой, чёрно-белая. Села за столик у окна, точнее у окошка маленького на уровне потолка, через которое видны ноги прохожих на улице.
— Садись. Я закажу.
Дюбуа сел напротив. Стул деревянный, скрипучий. Стол старый, покрытый царапинами, следами от кружек. Уютно. По-настоящему уютно. Не показное, не нарочитое. Просто место где люди пьют кофе, сидят, разговаривают тихо.
Оля подошла к стойке, заказала два американо и что-то сладкое. Вернулась, села, сняла очки-авиаторы, положила на стол. Посмотрела на Пьера. Глаза медовые, яркие, живые. Изучала его лицо без стеснения.
— Ты правда не улыбаешься никогда?
— Редко.
— Почему?
— Не вижу причин.
— Грустно.
— Привык.
Бариста принёс кофе и синнабоны — булочки с корицей, глазурь сверху блестит. Оля взяла одну, откусила, закрыла глаза от удовольствия.
— Боже, как же это вкусно. Они делают лучшие в городе. Попробуй.
Легионер взял булочку, откусил. Сладкая, мягкая, корица на языке. Действительно вкусная. Он ел медленно, запивал кофе. Кофе крепкий, горький, правильный. Не растворимая дрянь из пакетиков, настоящий кофе.
Оля смотрела как он ест, улыбалась слегка.
— Тебе нравится?
— Да.
— Говоришь мало.
— Привык.
— Где научился так молчать? В армии?
— Там тоже.
— А где ещё?
Пьер посмотрел на неё. Девчонка любопытная, но не настойчивая. Задаёт вопросы легко, без давления. Можно ответить, можно промолчать. Не обидится.
— В разных местах. Там где молчать безопаснее чем говорить.
— Звучит страшно.
— Бывало.
Она допила кофе, откусила последний кусок синнабона. Вытерла пальцы салфеткой. Посмотрела в окошко, на ноги прохожих. Потом на него.
— Знаешь что мне нравится в тебе?
— Что?
— Ты не врёшь. Не придумываешь красивых историй. Говоришь правду или молчишь. Это редкость.
Легионер пожал плечами.
— Врать устал. Слишком много вранья вокруг. Проще говорить правду.
