— По старой памяти, — выдавил Егор.
— Держись! — Она схватила его за плечо, рванула — и тут же по мостовой осталась ещё одна красная полоса: очень личная, очень человеческая.
— Аккуратней! — прохрипел он, едва не лишившись сознания. — У меня каждая кость на учёте, и все со стажем!
— Молчи и ползи! — рявкнула она, в голосе не было ни сантимента, ни времени на жалость.
Она тащила его через мешки с мукой. Один из них лопнул — белое облако осело на плечах, волосы, залепило щеки, и теперь они оба, измазанные кровью, сажей и мукой, были похожи на пару недопечённых хлебцев, решивших сбежать с витрины в самый худший день в истории города.
— Тамара, — сказала она вдруг, будто отрезала лишние детали вместе с остатками его рубашки. — Археолог.
— Приятно познакомиться, — выдохнул Егор, пытаясь не показать, насколько ему сейчас не до светских бесед. — Я — Небесный, психиатр. Временно не практикующий.
— Сразу видно, — хмыкнула Тамара, даже не пытаясь скрыть иронию.
Она схватила его за воротник, одним движением втянула внутрь подвала, и с силой захлопнула люк. Снаружи тут же заорали — свист, выстрелы, какой-то вой, кто-то прокричал «Держать!» и растворился в облаке пара, как призрак в сюжете плохой радиопьесы.
В подвале пахло мукой, керосином и безысходностью. Стены были облуплены, где-то наверху подрагивали лампы, качаясь в такт новым взрывам. На столе лежала карта Москвы, вся изрешечённая крестами, стрелками, пометками. Радиоприёмник сипел из угла, как старый кот: «…Москва… не покидать… сохраняйте спокойствие…».
— Спокойствие, — процедил Егор, оглядываясь, — гениально. Пусть ещё предложат заняться физкультурой.
Тамара наконец опустила наган, вытерла лоб тыльной стороной ладони и пристально, по-деловому глянула ему в глаза, как смотрят на найденную под землёй кость: не то ли это, за чем всю жизнь охотились, или просто очередной исторический мусор.
— Цилиндр при тебе? — голос её прозвучал не как вопрос, а как приказ на обыск.
— Ага, — Егор показал окровавленную ладонь, в которой всё ещё прятался этот кусок тёмного металла. — Всегда с собой. Хотите — могу даже в рассрочку, только проценты не спрашивайте.
— Отдай, — коротко сказала Тамара.
— А может, сперва объясните, что это вообще было там наверху? — хрипло возмутился Егор. — Потому что, если честно, с моей точки зрения мир слегка перегрелся. Не помню, чтобы так было прописано в уставе психиатров.
— Сфера над Кремлём, — не теряя ни секунды, начала она, затягивая ремень на кобуре, словно готовилась к новой войне. — Сердце эпох. Древний механизм.
— Древний? — переспросил он, чуть ухмыляясь сквозь боль. — Это что, допетровский Wi-Fi?
— Не язви, — бросила Тамара. — НКВД нашли его в тридцать шестом. Думали — энергетический проект, нашли в старых туннелях под городом. Активировали. Получили это.
— Ну да, классика жанра: включили — а выключать уже некому, — буркнул Егор, затянувшись сарказмом вместо воздуха.
Она шагнула к нему, глаза горели — и тут же резко схватила его за грудки, будто вытаскивала на свет не человека, а самую главную улику в истории этого бардака.
— Слушай внимательно, доктор, — сказала Тамара, и голос её был таким жёстким, что от одного тона можно было бы зашить рану. — Хранитель проснулся. Сфера пожирает город. Единственное, что может остановить это — твой цилиндр.
— Серьёзно? — устало усмехнулся Егор, ощущая, как снова наливается болью ладонь. — А я-то думал, это просто зажигалка с сюрпризом. Психиатрическая, с огоньком паранойи.
— Это ключ, — отрезала она, будто вырезала лишние слова ножом. — Ключ в Сердце.
— И вы, конечно, хотите, чтобы я туда пошёл, — с легкой обречённой иронией выдавил он.
— А кто, по-твоему, пойдёт? — Тамара вскинула брови. — Я? Я археолог, а не лунатик.
— Ну, знаете, — выдохнул Егор, улыбаясь сквозь хрип, — в моём положении «лунатик» уже звучит как научное звание. Может, даже с премией.
Она вдруг отпустила его, тяжело выдохнула, посмотрела вниз — сначала на его истёртые ладони, на обожжённые, перепачканные пальцы, на цилиндр, который теперь казался единственной осью всего города. А потом, словно решая что-то в себе, медленно подняла взгляд — и впервые в ней мелькнула не злость, а что-то вроде сочувствия.
— Лев верил, что ты выдержишь, — сказала Тамара, не отводя взгляда, и в этом взгляде было больше испытаний, чем сочувствия.
— Лев вообще много во что верил, — фыркнул Егор. — Он ещё верил, что мир можно починить молотком. И людей, и время, и этот ваш чертов цилиндр.
— Может, он был прав, — коротко бросила она.
Радио снова ожило, зашипело, выплюнуло голос — исковерканный, умирающий: «Граждане… эвакуация… Кремль… не приближаться…». За каждым словом — не страх, а усталость. Ирония судьбы: советская власть всё ещё просила не подходить к Кремлю, когда сам Кремль полз к людям, как нарыв.
— Поздно, — тихо сказала Тамара. — Всё уже приближено. Только никто не успел отойти.
Снаружи грохнул взрыв. Подвал дрогнул, мука посыпалась с потолка, накрыв их обоих слоем белого пепла. В этот миг все разговоры, все страхи, все смыслы будто рассыпались в мелкую пыль. Егор закашлялся, с трудом выдохнул:
— Потрясающе. Конец света и аллергия.
Тамара шагнула ближе, её шрам поблёскивал остро, как холодная сталь на рассвете.
— Слушай, доктор, — голос стал ещё ниже, — если не дашь цилиндр — сдохнем все.
— А если дам? — слабо усмехнулся Егор.
— Тогда, может быть, сдохнешь только ты.
— Прекрасная альтернатива, — выдохнул он, ирония вязла в горле, как кровь. — Советский гуманизм в действии. Вперёд, к персональному апокалипсису.
Тамара посмотрела ему прямо в глаза. Никакой жалости, никакой растерянности — только сталь, только готовность пойти до конца.
— Отдавай ключ в Сердце, Небесный. Но выживешь ли ты там — другой вопрос, — сказала Тамара, и голос её был таким ровным, что от него хотелось прятаться за бетонными стенами.
Он долго молчал. Слышно было только, как за стеной басит сфера, как гудит сердце города, раз в раз посылая волну искажений, от которой мука на столе дрожит, словно кто-то гигантский дышит прямо в эту комнату. Всё внутри сжималось, как перед прыжком: не страх — нечто другое, когда просто некуда больше отступать.
— Знаете, — наконец выдохнул Егор, всматриваясь в цилиндр, — я всегда хотел попасть в историю. Но, честно говоря, не в виде анатомического экспоната.
— Поздно шутить, доктор, — Тамара хмыкнула, по-своему уважительно.
— Я не шучу, — он посмотрел на цилиндр, на собственные пальцы, ставшие вдруг чужими. — Я просто пытаюсь понять: почему в любой эпохе, в любой стране психиатра непременно просят решать проблемы мироздания? Это, что ли, новая статья в должностной инструкции?
Тамара улыбнулась коротко, будто себя пожалела:
— Потому что инженеры всё сломали, а священники сбежали.
— Логично, — кивнул Егор. — Значит, снова я.
Он с трудом поднялся, шатаясь, опёрся обеими руками на стол, чтобы не рассыпаться прямо тут, среди муки и схем. Сфера за стеной дышала всё чаще, и, казалось, вся Москва ждёт — сделает ли доктор шаг.
— Хорошо, археолог, — выдохнул Егор, сглотнув боль и привычный страх. — Показывай дорогу к твоему Сердцу эпох. Только сразу предупреждаю: если там опять окажется кнопка — я её не трону. Пусть хоть Ленин лично попросит, с печатью и подписью.
Тамара впервые за всё время чуть улыбнулась — не по-настоящему, но так, будто вспомнила, что когда-то умела это делать.
— Ленин давно молчит, — отозвалась она, застёгивая кобуру. — А Сердце — не кнопка. Это дверь.
— Ну, — сказал Егор, опуская взгляд на цилиндр, — двери я хотя бы умею открывать. По крайней мере, пока ещё помню, как это делается.
В этот момент снаружи снова грохнуло, так что стекло в лампе задребезжало, радио взвыло, в щель под потолком ворвался фиолетовый свет — полоснул по карте, будто кто-то огромный чертил маршрут прямо поверх улиц.
