Тамара резко повернулась к стене, где под лампой желтела карта. Вцепилась в края, будто хотела не просто её вырвать, а задушить на месте всю эту нарисованную Москву, этот холодный лабиринт улиц.
— Смотри! — выкрикнула она, и голос её чуть сорвался. — Эти линии — это не просто тоннели! Это сосуды! Город — это живое тело! А Сердце под Кремлём качает время, как кровь, понимаешь? Ты понимаешь вообще, что творится?!
Он глядел на неё молча, а в её лице, закопчённом, поцарапанном, с длинным шрамом через щёку, вдруг увидел кого-то, кто перестал бояться ещё тогда, когда все остальные только начинали дрожать. Шрам бился тонкой пульсацией, как вена, и в каждом её движении было что-то из звериного терпения.
— Знаешь, — выдохнул он, медленно, будто с трудом подбирая слова, — я думал, у вас тут всё строго: планы, отчёты, ну, расстрелы — расписание, чай, перерыв. А выходит, под всем этим — чёртов бог живёт.
— Да, — тихо сказала она, отступая на шаг и снова берясь за карту. — Только бог этот советский: бюрократичный и кровавый.
— Ну, не удивительно тогда, что с чувством юмора у него как-то… — Он махнул рукой, слов не хватило. Только голова глухо заболела, будто изнутри стучали пальцами.
Егор сел обратно, тяжело, как будто всё в нём трещало по швам. Словно только сейчас до него стало доходить, что он не просто в каком-то безумном музее, а в самой гуще чего-то, что давно не прощает ошибок. Кровь тонкой дорожкой стекала по подбородку, падала на пластиковые таблички, оставляя тёмные, похожие на следы губной помады пятна. Символы на них вдруг вспыхнули блеклым блеском, словно на секунду ожили.
— Вот, — с горькой торжественностью сказала Тамара, показывая пальцем. — Видишь? Цилиндр уже чувствует твою кровь.
— Спасибо большое, но я вроде бы не подписывал договор донорства для космических артефактов, — пробормотал он, но усмешка не вышла: губы дрожали.
В этот момент радио, засыпанное пылью и облезшее по краям, зашипело, хриплый и искажённый голос с трудом пробился сквозь рой помех:
— …оно идёт… помогите… — донеслось из радио, голос в помехах, словно кто-то задыхался под водой.
— Кто идёт? — Егор подался вперёд, вглядываясь в чёрную пасть динамика.
— Он, — без тени сомнения ответила Тамара. — Рудаков.
Потолок вздрогнул, как будто его кто-то подпёр снизу ломом. Штукатурка зашелестела дождём, врезалась в карту, на секунду засыпав линию Садового кольца. Керосиновая лампа рухнула набок, стекло с треском разошлось по швам, жёлто-красное пламя лизнуло угол карты, и по стене заползла полоса чёрного копчёного дыма.
— Прекрасно, — сказал Егор, уже не стараясь шутить, просто для порядка. — У нас гости. Хоть бы кто чай принёс…
Тамара стояла, опустив руки, как будто этот гул шёл не снаружи, а откуда-то изнутри неё самой.
— Время пришло, — сказала она глухо, сквозь шум, — Сфера рвёт Москву изнутри…
— Да хватит про вашу сферу, — нервно попытался съязвить Егор. — Может, просто проводку замкнуло, или крысы…
Но он не успел договорить. Где-то сверху — невообразимый треск, будто кто-то великанской рукой ударил по потолку. Слепящий фиолетовый свет полоснул через щели, одним махом вырвал всё, что было в тени: карту, пол, пыль в воздухе.
Дверь с жутким скрежетом вырвало с петель, ударная волна обожгла лица. В этот раз воздух разрезал крик, такой, что у Егора на секунду остановилось сердце:
— Время пришло!
В дверном проёме стоял Рудаков. Лицо — как будто только что отпечатали на глине, а потом прожгли лампой: что-то человеческое, что-то жутко не то, как фотография, выцветенная электричеством, где контуры расползлись, а глаза смотрят так, будто за ними всё время стоит кто-то другой.
— Ну вот, — бросил Егор, даже не оборачиваясь на грохот за спиной. — Сессия по истории окончена, начинается практическая часть.
Тамара в один прыжок оказалась рядом, пальцы — крепкие, холодные — вцепились ему в руку так, что кольнуло до локтя.
— Егор… — Она почти не дышала, губы дрожали. — Если кровь — это цена, плати быстро. Иначе нас всех выкинут, как испорченный архив — в утиль времени.
Он уставился на цилиндр, на свои пальцы, неловко топорщащиеся, трясущиеся, с ожогами и засохшей кровью. Всё, что было его телом — теперь казалось чужим, как старая, севшая одежда.
— Прекрасно, — пробормотал он, голос сел, будто он только что сутки спорил на партийном собрании. — Вот это у вас, я смотрю, научный метод…
Сфера за стеной пела низко, не переставая, будто там кто-то запускал огромный трансформатор. По стенам бежали трещины, как чернильные змеи, лампы мигали, выхватывая из темноты то карту, то лицо Тамары, то его окровавленные пальцы. В углу, где валялись пыльные папки, радио сипело — упрямо, безнадежно, повторяя один и тот же, всё более отчаянный голос:
— Помогите… помогите…
И вдруг что-то внутри оборвалось. Вместо страха, как после долгой бессонной ночи, наступила усталая ясность. Егор вдруг улыбнулся, не радостно — скорее как человек, который наконец понял правила безумной игры.
— Ну что ж, — сказал он, поднимая цилиндр, тяжёлый, тёплый от его собственной крови. — Попробуем лечить время шоком.
Глава 46: Погоня в древних туннелях
Туннель под Китай-городом пах тем, чем обычно пахнет конец эпохи — смертью, известью и ещё чем-то невидимым, но весьма осязаемым, что обычно зовут бюрократией. Белый камень был обтёсан на редкость аккуратно, так, будто мастера уже в XV веке поняли: да, тут когда-нибудь побежит какой-нибудь Небесный, нервный психиатр в мятой куртке, с трещиной на лбу, спасаясь от майора НКВД с подсветкой и жаждой крови.
Егор Небесный бежал, а каждый его шаг был отдельным преступлением против усталости. Он спотыкался, хватался за влажные, холодные стены левой рукой, а правая стискивала осколок цилиндра — ледяной, будто отрезок ледяной зимы, острый, как лезвие для вскрытия старых архивов. Кровь струилась по пальцам, капля за каплей падала на каменные плиты, и каждая из этих капель, казалось, обладала характером и чётким намерением: судя по траектории, вся эта алый дорожка стремилась в сторону глобального апокалипсиса, будто туда её кто-то вызвал повесткой.
— Уйди от меня! — выдохнул он, не рискнув оглянуться — мало ли, кто там за спиной теперь.
Эхо недовольно протянуло: «…и от меня… от меня… меня…», как будто тут в подземелье заседала не комиссия по чрезвычайным ситуациям, а особый отдел по отражению речи.
Позади, где-то в этой вязкой темноте, набухал гулкий голос Рудакова:
— Твоя кровь откроет Сердце!
— Прекрасно, — прохрипел Егор, не сбавляя темпа. — Пусть сначала откроет себе счёт в банке…
Он свернул за угол — и чуть не впечатался лицом в фреску, вынырнувшую из полумрака, как призрак из коммунальной кухни. На стене, в цветах, почти не выцветших за века, возвышался князь Иван III — орлиный нос, скипетр, взгляд, который давал понять: отечественный камень всё переживёт, даже новых психиатров. Но стоило Егорy подойти ближе, как фреска вдруг вздрогнула. Глаза князя медленно повернулись, зрачки заблестели, а губы зашевелились, будто старый попугай наконец вспомнил, за что его сюда посадили, и решил произнести древнее проклятие.
— Предатель, — прошептала фреска. Голос у неё был, как у ветра в старой трубе — холодный, будто накинули на плечи мокрый плащ.
Егор отскочил, налетел плечом на противоположную стену и в тот же момент пожалел: мокрая, пахнущая глиной, стена оказалась не менее враждебной, чем ожившая живопись.
— Вы уж простите, ваше высочество, — пробормотал он, пытаясь выдавить из себя нечто примирительное. — Я, честное слово, просто турист… ну, с легкой патологией.
Но фреска не оценила иронии. Князь протянул к нему нарисованный палец — длинный, будто его растягивали особым историческим методом. Палец дрогнул, как старая антенна, безнадежно пытающаяся поймать сигнал из XIV века.
— К алтарю, — хрипло произнесла стена, и от этих слов в туннеле стало холоднее, как будто дверца морозильника приоткрылась где-то очень близко.
