— Ещё чего! — Егор пятился, не сводя глаз с фрески. — Я вообще-то на экскурсию не записывался! Вы не из турфирмы «Призрак и сын»?
Позади снова раздался гул, уже куда настырнее, и воздух дрогнул, как под приближением ночного трамвая на мокрых рельсах. Из-за поворота, залитый отсветом фиолетового света, вывалился Рудаков. Его мундир сиял рунами — золотыми, навороченными, как гирлянда на ёлке, которую собирали исключительно оккультисты с высшим образованием. Лицо его было наполовину человеческим, а наполовину — совсем нет: что-то в этом лице не то чтобы отсутствовало, скорее оно постоянно меняло состав, как бухгалтерия в эпоху большой чистки.
— Беги, доктор! — прогремел Рудаков так, что по туннелю прокатился гул, стены мелко затряслись. — Твоя кровь зовёт меня!
— Прекрасно! — отозвался Егор, не выдержав иронии даже под прессом судьбы. — У меня теперь фан-клуб, и все из загробных садистов!
Он рванул с места, уже не чувствуя ни боли в ноге, ни того тупого страха, что обычно гнездился под сердцем. Было в этом побеге что-то от школьных соревнований — когда главное не прибежать первым, а хотя бы не получить подзатыльник. Туннель резко нырял вниз, скользил, будто время тут сгустилось, застоялось, стало вязким, как дешёвый кисель в столовке. Вдоль стен, по очереди, будто по сигналу, загорались факелы с синим пламенем. Они вспыхивали приветственно, как новые соседи на лестничной площадке: «Добро пожаловать, надолго ли?»
На стенах между размытыми ликами святых и замысловатыми боярынями зашевелились тени — каждая по-своему: кто-то шептал «раскайся», другие бубнили что-то невнятное про справку, словно собралась очередь перед кабинетом врача.
«Какая, к чёрту, справка? — мрачно подумал Егор, перепрыгивая очередной камень. — Я даже в поликлинике по месту прописки не числюсь».
Вдруг он споткнулся обо что-то твёрдое, длинное. Под ногой оказалась кость — древняя, пожелтевшая, будто только что вытащили из исторического холодильника. Рядом валялся череп: с пустыми глазницами и укоризненным выражением, каким обычно встречают студента на защите диплома.
— Не смотрите так, — буркнул Егор, перескакивая через череп, который таращился на него с укором академического завкафедрой. — У меня и без вас экзамен по выживанию. С подсказками, да всё равно на пересдачу.
Треск — будто кто-то сломал деревянную линейку — донёсся из ниши в стене. Из темноты высунулась рука: серая, зеленоватая, обтянутая кожей, как старая папка, которую забыли на верхней полке архива. Обрезок перчатки торчал на мизинце, словно знак былой офисной солидности. Рука ухватила Егора за лодыжку, мёртво, но с деловой хваткой.
— Ах ты, кадровик подземный! — взвыл он, едва не подпрыгнув, и, не раздумывая, полоснул осколком цилиндра.
Кровь брызнула: его — алой, чужая — какая-то густая, вязкая, будто из старой чернильницы. Рука отвалилась, скрюченная, неловко скользнула по полу, а из тёмного проёма послышался протяжный стон — возмущённый, почти обиженный, словно покойнику откровенно не понравилось здешнее обслуживание.
— Извините, — выдохнул Егор, пятясь. — Без записи не принимаю! Сегодня только для срочно прибывших…
Он рванул дальше, не оглядываясь. Фрески по бокам одна за другой оживали: монахи тянули к нему руки — одни с молитвой, другие с явной угрозой; княжны отворачивались, будто увидели в церкви не того жениха; святые крестились, и в их жестах было столько растерянного ужаса, что Егор невольно хмыкнул:
— Ну что ж, — пробормотал он, — первый в истории психиатр, доведший иконописцев до нервного срыва…
Позади стену полоснул фиолетовый свет — плотный, едкий. Рудаков, словно перестал быть твёрдым, двигался сквозь камень, как будто тот был всего лишь мятой бумагой из делопроизводства.
— Доктор! — гремел Рудаков за спиной, и эхо, будто специально обученное, раскатывалось по сводам: «Доктор! Доктор! Доктор!» — всё громче, всё многоголосее, как хор, репетирующий конец света.
— Замолчите уже! — взвыл Егор, спотыкаясь, оглядываясь на ходу. — Я свой диагноз и так слышу, спасибо!
Туннель вывел его к развилке — три коридора, одинаково узких, одинаково жутких. На стене, в месте, где сходились своды, чернел знакомый символ — точно такой же, как тот, что был вырезан на цилиндре, который он сейчас сжимал до боли.
— Если это дорожная метка, спасибо, но я уже был на экскурсии в аду, — пробормотал он. — Повторять не хочется…
С потолка капала густая чёрная жидкость. Капли с шипением падали на каменный пол, оставляя пятна, и Егор, прислушавшись к запаху, понял: это не вода.
«Если это нефть, — промелькнуло в голове, — вот и плата за лечение, хватит даже на частную клинику…»
Позади что-то оглушительно грохнуло. Пыль и камни посыпались с потолка, воздух задрожал — где-то вдалеке протяжно завыла советская сирена, вечно гнусавая, будто государство, потерявшее терпение, орёт: «Сами виноваты!».
Не дожидаясь, пока Рудаков и его фантомные доктора нагрянут следом, Егор свернул в левый коридор. Пол резко пошёл вниз, он не удержался, поехал, поскользнулся, и полетели вверх колени, локти, осколок цилиндра, всё громыхая, как бочонок с историей болезни, спущенный со второго этажа архива.
Факелы зажигались один за другим, освещая стены — а фрески вдоль прохода вытягивали к нему руки: кто с мольбой, кто с укором, кто просто ради массовки, будто все были не против поучаствовать в сеансе коллективного покаяния.
Он остановился, только врезавшись в гроб — массивный, дубовый, с начищенными рёбрами, с буквами, вырезанными топорно и зло: «АНАФЕМА». Крышка чуть подрагивала, будто кто-то внутри прильнул ухом, подслушивая — не идёт ли очередной внеплановый осмотр.
— Только не говорите, что сейчас и он заговорит, — прошептал Егор, отступая, чувствуя, как внутри всё сжимается в плотный шарик тревоги.
Крышка гроба, массивная, с трещиной посередине, медленно приподнялась. Послышался глухой, прокуренный временем голос:
— Предатель…
— Ну прекрасно, — выдохнул Егор, опускаясь на ближайший камень, откинув осколок цилиндра на колени. — На сегодня у меня уже есть диагноз, приговор и некролог. Осталось только квитанцию дождаться, желательно без комиссии.
Позади, из темноты, вполз фиолетовый свет — осторожно, с тем почтением, с каким в кабинет входит инспектор налоговой, когда у тебя явно не сходится баланс.
Рудаков вышел из стены бесшумно, в развевающемся мундире, весь сияющий рунами. Глаза у него горели — не просто смотрели, а выжигали, как прожекторы парадного входа, когда на улице минус тридцать и очередь за хлебом. Золотые руны на груди двигались, складываясь в надпись: «Долг родине — вечен». Егор успел прочесть и даже внутренне кивнуть — ну а что, не поспоришь.
— Ты не сбежишь, доктор, — голос у Рудакова был стальной, будто шёл по радио, забитому статиками. — Москва — твоя клетка.
— Я-то думал, Москва — это мой диагноз, — пробормотал Егор, хмыкнув.
— Твоя кровь откроет путь! — сказал Рудаков, шагнув ближе.
— Ну да, — согласился Егор, — и, вероятно, потом закроет НЭП, если ещё что-то останется.
Рука Рудакова вытянулась, стала длиннее тени, заскользила по полу, почти касаясь крошек мозаики. Воздух стал вязким, пульсирующим, как в метро в час пик.
Егор сжал осколок цилиндра — крепко, как только мог. Кровь выступила на ладони, капнула — густо, чётко, ритмично, как метроном перед крушением оркестра. Пол под ногами вдруг зашевелился, будто глубоко под ним включили какой-то старый, забытый механизм. Камни затряслись, загули, и где-то в этих вибрациях уже стучало чужое сердце.
— Что ты сделал?! — рявкнул Рудаков, и гул его голоса прокатился по подземелью, словно сбежавший поезд.
— Да ничего особенного, — отозвался Егор, вытирая пот со лба запёкшейся рукой. — Просто решил, что если кровь у нас тут универсальный ключ, пусть уже откроет что-нибудь полезное. Ну, хотя бы выход — желательно без сопровождения.
С потолка тут же посыпался песок, мелкая крошка застучала по плечам, по рукам. Все факелы, как по команде, вспыхнули разом, бросая сумасшедшие, пляшущие тени на фрески. А фрески вдруг завыли — все разом, и князь, и монах, и боярыня, и даже тот самый святой, что до этого мирно крестился. В этом хоре было что-то от переполненного отделения неотложки, где все кричат наперебой, но ни одного дежурного не видно.
