Тени по стенам закружились, вспыхнули длинными пятнами, вытягивались в силуэты — в лица, сотни лиц: иконы и воины, монахи и князья, испуганные женщины и дети, бородатые крестьяне. Все смотрели, шептали что-то — не то молитву, не то обвинение, на языке, который давно вышел из обихода, как старое ведомство.
— Они зовут тебя, доктор, — прохрипел Рудаков, в его голосе была и злость, и отчаяние, и что-то ещё, из другой жизни. — Ты их последний шанс.
— Знаете, — выдохнул Егор, сам не веря, что всё это произносит, — я вообще не любил быть последним в списке. Но раз уж такая компания…
Он с трудом поднялся, ноги дрожали, рука снова прижалась к алтарю, кровь стекала, смешиваясь с узорами рун. Свет вспыхнул — стал ярче всего, что он когда-либо видел.
— Доктор! — Рудаков бросился к нему, но в тот же миг его тело дернулось, потемнело, словно рассыпалось на лоскуты тени. — Нет! Это моя вечность!
— А я думал, у вас вечность по карточкам, — выкрикнул Егор, даже не удивляясь собственному цинизму. — Но, видимо, и без очереди можно!
Он вжал ладонь глубже, чувствуя, как гудит не алтарь, а весь зал, весь подземный город, вся та Москва, что помнит только страх и отчаяние. Вспышка была не световой — а звуковой, гул ударил в уши, в грудь, в самое сердце, стены дрогнули, звёзды сошли с орбит, всё растворилось: крики, лики, руны.
Рудаков сделал последний шаг, но его тень вдруг, будто пойманная в воронку, втянулась в алтарь, истончилась, исчезла.
— Доктор! — ещё успел выкрикнуть он из пустоты. — Мы ещё встретимся!
— Надеюсь, не в очереди к терапевту, — уже в никуда бросил Егор.
И тут свет рванулся вовне, как взрыв молчания. Всё исчезло — зал, камень, руны, даже сам воздух. Остался только гул, глубокий и ровный, похожий на дыхание. Всё было пусто и странно спокойно.
«Если это рай, — мелькнуло в голове, — то он, определённо, нуждается в капитальном ремонте».
После этой мысли Егор, наконец, отпустил — и провалился в темноту.
Глава 48: Золотое возмездие
Алтарь под пальцами задрожал, но не просто как камень под землёй, а будто внутри кто-то наконец признался в усталости, как эпоха на пенсии — сдавленно, глухо, обиженно. Из трещин рванул свет: густой, жирный, золотой, будто кусок расплавленного солнца просочился в этот мир. Егор попытался зажмуриться — толку не было, слепота наступила сразу, ярко и бесповоротно. Пол трясся под ним, как старый агрегат на режиме отжима, и вибрация пробирала до самой затылочной кости.
— Что ты наделал?! — перекрыл гул Рудаков, голосом, в котором была и паника, и злость, и какая-то старинная обида. — Это не тебе решать, кто живёт, а кто…
— Слушай, — выдохнул Егор, по привычке поправляя несуществующие очки, — я психиатр, этим и занимаюсь профессионально.
Он качнулся, но упрямо не отпускал алтарь. По стенам побежал золотой свет, руны вспыхивали одна за другой — зал на миг превратился в слепящую, немыслимую карусель. Черепа в нишах вдруг ожили: челюсти задвигались, зубы заскрипели, кое-кто даже попытался перекреститься, правда, без особого успеха — анатомия подвела.
— Стой! — завыл Рудаков, пытаясь выбраться из пляшущего света. — Ты всё разрушишь!
— Так и должно быть, — прохрипел Егор, задыхаясь, будто из лёгких вытягивали столетнюю пыль. — У вас тут же плановая реставрация!
Рудаков шагнул вперёд, но его тело дернулось, залихорадило, и оно стало расплываться, терять очертания — как пятно на солнце, как старая фотография в проявителе. На мундире руны вспыхивали и тухли, одна за другой, как лампочки в коридоре, где давно не меняли проводку.
— Это невозможно, — прохрипел Рудаков, и в его голосе вдруг появилось что-то детское, беззащитное. — Я… Я — вечность!
— Ага, — фыркнул Егор, не сдержавшись, — вечность с окладом и пайком. И, судя по всему, без отпуска.
Он попытался оттолкнуться, но тяжесть вдруг отпустила — не то чтобы стало легче, просто гравитация сдалась. Ноги сами отлипли от пола, тело приподнялось, и он повис в воздухе, нелепо, как списанный ангел, который работает третью смену подряд и больше не верит в нормы Трудового кодекса.
— Доктор! — взревел Рудаков, и сотни голосов эхом разошлись по залу, отражаясь в черепах, в рунах, в трещинах камня. — Ты сам стал частью механизма!
— Отлично, — отозвался Егор, уже почти равнодушно, медленно вращаясь над алтарём. — Хоть что-то постоянное в этой жизни. Стабильная занятость, как ни крути.
Алтарь дрогнул, и по чёрному обсидиану пробежали золотые жилы — не как трещины, а как швы, что сливают воедино всё старое и новое. Свет стал нестерпимо ярким, жар ударил в лицо, разом согрел, обжёг. На миг Егор почувствовал, что сейчас будет — то ли финальный обрыв, то ли премия с надбавкой за вредность, то ли конец света, организованный строго по ведомственной инструкции.
— Нет! — завопил Рудаков, но голос его стал осыпаться, как старая штукатурка. Тело всё прозрачней, сквозь кожу блеснули кости, затем исчезли, а последними остались только глаза — два фиолетовых шара, будто расплавленные леденцы на солнце. — Это моя реальность! Моя!
— Ну так держи себе другую, — хрипло бросил Егор, едва держась на поверхности бешеного света. — Может, обойдёшься на этот раз без фиолетовой сферы…
Золотая вспышка разрезала зал — не просто свет, а какая-то новая реальность хлынула волной. Всё дрогнуло: своды затряслись, руны разгорелись, даже звёзды на потолке пошли кругами, как в старом планетарии на школьной экскурсии. Фрески по стенам зажили собственной жизнью: святцы вытянули руки к свету, запели, гулко и нестройно, как пьяный хор в ночь весеннего разлива.
— Святой Николай, держи темп! — выкрикнул кто-то из черепов, и в этом было что-то такое родное, что Егор неожиданно рассмеялся — хрипло, отчаянно, до слёз.
Потолок вдруг раскрылся, раздался свет, словно небо наконец согласилось вступить в эту игру. Волны золотого сияния пошли вверх — сквозь землю, сквозь камень, сквозь Кремль. Где-то наверху, вне зала и времени, лопнула фиолетовая сфера — беззвучно, но всё тело Егора почувствовало: город выдохнул, с него сняли крышку, как с запотевшей кастрюли в коммуналке.
Рудаков корчился, растворяясь, как чернила в стакане воды. Его голос стал хором: то детским, то старческим, то жутко чужим:
— Мы ещё… встретимся…
— Я тебя не записывал на приём, — хрипло сказал Егор, оседая в свете. — Без очереди не принимаю…
Золотой свет залил всё, ослепил, вымыл. Фигуры на фресках склонялись в поклоне, тени исчезали, воздух искрился золотой пылью, как в солнечный день над новой Москвой. Егор падал — не вниз, а прямо сквозь этот свет, туда, где всё только начинается.
«Ну всё, вот теперь точно перегрузка», — мелькнула у него мысль.
Он почувствовал чьё-то прикосновение — не огонь, не энергия, а маленькую, по-настоящему человеческую ладонь. Где-то рядом, ближе, чем мысль, кто-то шепнул:
— Папа… — голос был такой тихий, будто шелестела бумажная птица в пустом классе. — Ты нашёл нас.
Он хотел что-то ответить, крикнуть, смеяться, но рот не слушался. Только хрип, только улыбка, упрямая, кривая, но такая настоящая, как бывает только в последний миг после долгого, трудного пути.
— Катя… Серёжа… — выдохнул он, почти не веря, что это не обман.
— Мы рядом, — спокойно сказал голос, и в этих двух словах было столько тепла, будто кто-то наконец подоткнул одеяло до самого подбородка. — Ты справился.
«Ну вот, — с трудом подумал Егор, — хоть кто-то оценил мою квалификацию».
Свет стал тише, мягче, золотая пыль закружилась медленными снежинками, села на плечи, руки, волосы. Где-то далеко, очень далеко, наверху, город постепенно приходил в себя: трещины на стенах затягивались, дома снова становились прямыми, окна светились, а люди, совсем недавно исчезнувшие, возвращались на улицы. Протирали глаза, щурились, кто-то ругался сквозь зевоту, как после бессонной ночи дежурства.
А внизу, там, где когда-то стоял алтарь, наконец-то стало тихо. Только золотая пыль плавно садилась на камни, и в этой пыли, на холодном полу, лежал человек. Он был измотан, окровавлен, но улыбался так, будто впервые за долгие годы не торопился никуда, ни к кому, ни зачем. Просто был.
