Радовало то, что Николай, как я и просил, предусмотрел процедуру без ценза оседлости ещё для пятерых потенциальных кандидатов. Это означало, что помимо Питера, я мог выдвинуть своих соратников по Москве и Польше, создавая тем самым основу для своей будущей фракции в Сенате. Мой план заключался в том, чтобы собрать команду единомышленников, людей, которые разделяли бы мои взгляды на будущее России, которые были бы готовы поддерживать мои инициативы.
Я срочно позвал в столицу Полякова и Второва. Им предстояло баллотироваться от Москвы, используя свои связи и влияние в деловых кругах Первопрестольной. Они, как никто другой, понимали важность представительства крупного капитала в новом Сенате.
Кроме того, у меня были и другие, проверенные союзники. Адвокат Кони, прославленный юрист, философ Владимир Сергеевич Соловьёв, профессор истории Санкт-Петербургского университета Сергей Федорович Платонов. Они были верными союзниками ещё со времён митинга за манифест 1 февраля на Дворцовой площади. Их авторитет, их влияние на интеллектуальные круги Петербурга, были неоспоримы.
— Ты меня совсем не слушаешь! — обиженно надула губки Стана, прервав мои размышления. Её голос, до этого звонкий, теперь звучал с капризными нотками. — Неужели так сложно взять меня с собой в Европу?
Я тяжело вздохнул. Её несерьезность, её нежелание вникать в глубину моих проблем, иногда раздражали, но в то же время и привлекали. Она была словно яркая, экзотическая колибри. Легкая на подъем, заводная, но в то же время забывчивая, ревнивая… Другая моя жар-птица, Елизавета Федоровна, увы продолжала сидеть в московской клетке Великого князя Сергея Александровича. Писала мне письма и даже присылала с оказией небольшие, душевные подарки. Княгиня увлекалась вязанием — у меня появился шарф из верблюжьей шерсти, варежки из мериноса… Я тоже тайком отдарился. Дарить Лизе драгоценности смысла не видел — купил ей у букинистов первое издание Евангелия на русском языке. Книга была выпущена Российским библейским обществом пятьдесят с лишним лет назад и уже представляла собой настоящий раритет. Презент очень понравился набожной Елизавете, она даже заказала для Евангелия специальный переплет у московских мастеров.
— Одной дуэли с Джунковским мне было достаточно, — ответил я Стане, стараясь придать своему голосу максимально спокойный, твёрдый тон — Второй не нужно. Кажется, твой муж проживает во Франции?
Болезненная тема, Стана нахмурилась.
— Да, Георгий Максимилианович сейчас в Париже. Но поверь, у нас уже платонические отношения! Мы как брат и сестра.
Я четко понимал, что моё появление во Франции с супругой герцога было бы верхом неприличия, новым скандалом, который я сейчас, в преддверии выборов, позволить себе не мог. Вся эта сложная паутина связей, интриг, недомолвок, которая оплетала высший свет Петербурга, была всё ещё непривычна, но я учился и учился быстро.
— Дорогая, думаю, пока это будет преждевременно. Давай подождем.
Стана обиделась. Её губки вновь надулись, глаза потухли, и она, словно маленькая девочка, отвернулась, не желая продолжать разговор. Её обида была частично наигранной, я это чувствовал, но сейчас мне было не до тонкостей. Мои мысли вновь вернулись к выборам, к кандидатам, к той борьбе, которая предстояла мне в ближайшее время.
* * *
Перед отъездом в Европу я успел сделать два важных дела. Первое — создать предвыборный штаб с Кузьмой во главе. Под него купил целый 4-х этажный дом, по Фурштатской улице. Кирпичный, с высокими потолками и всеми хозяйственными постройками во дворе. Обошелся он мне в триста с лишним тысяч, но вложения того стоили. После выборов, я планировал создать собственную партию. И у нее уже будет готовая штаб-квартира.
Второе дело — разрыв дипломатических отношений с Китаем и совещание с Куропаткиным. Отзыв посла из Пекина пришлось со скандалом продавливать через МИД, ругаться с министром. Не обошлось без помощи Витте. Тот покряхтев, поддержал мою позицию. Благо уже накопилось много взаимных нот, демаршей и ситуация стала совсем невыносимой. В МИДе мне прямо намекнули, что если мы что-то планирует дальше делать с Поднебесной и вскрывать этот нарыв на наших границах — надо сколачивать коалицию. Благо ведущие колониальные державы тоже страдали от боксеров все больше и больше — из посольского квартала в Пекине белому человеку уже невозможно было выйти в туземный город без значительной охраны. Продолжались нападения и убийства на проповедников, торговцев, дипломатов…
А вот Куропаткин порадовал. Всю ситуацию он видел лучше меня, но пока просто не понимал масштабности задач, что перед ним стоят. Пришлось доносить.
* * *
Кабинет военного министра на Мойке встретил меня густой тишиной и запахом дорогого табака. Я стоял у высокого окна, глядя на свинцовые воды канала. Спиной я чувствовал его ожидание — Куропаткин замер за своим монументальным столом, ожидая непонятного. А может и неприятного. Внезапное совещание, да еще требование полной секретности…. На столе под лампой с зеленым абажуром лежала карта Маньчжурии, исчерченная его осторожными, несмелыми пометками.
— Я ознакомился с вашими соображениями по Китаю, Алексей Николаевич, — произнес я, не оборачиваясь. — Слишком мало и слишком поздно. Вот так можно охарактеризовать планы военного министерства.
Я услышал, как Куропаткин осторожно кашлянул.
— Ваше Сиятельство, мы должны быть осмотрительны, — его голос звучал оправдывающеся. — Мой план предполагает усиленную охрану железной дороги и точечное присутствие в крупных узлах. Мы не можем позволить себе восстановить против России все великие державы разом. В этом оркестре у нас пара скрипок играет, не больше.
Я резко развернулся, и мои сапоги скрипнули по паркету. Я в упор посмотрел на министра, видя в его глазах ту самую нерешительность, которая губит империи.
— Оставьте «весь мир» дипломатам, Алексей Николаевич. Это их работа — лгать и лавировать. Ваша работа — стальным кулаком проломить оборону китайцев. Мы стоим перед историческим моментом, который выпадает раз в столетие. Маньчжурия должна стать русской. Вся, до последней десятины. Никакой временной «охраны», железнодорожной стражи, никаких полумер. Полная аннексия и создание Новороссии. И я хочу видеть план, который обеспечит нам это на века.
Куропаткин тяжело вздохнул и, словно сдаваясь под моим напором, пододвинул к себе карту. Его палец нерешительно повис над желтым пятном китайских территорий.
— Полный захват? — он поднял на меня взгляд. — Это ввергнет нас в войну с Англией
— Не ввергнет. В ближайший год они будут заняты бурами. Две масштабные войны, на разных континентах им не потянуть.
— Что же… Если вы настаиваете на окончательном решении… Тогда забываем о Мукдене как о пределе наших мечтаний. Чтобы удержать этот край и отсечь его от влияния Пекина, нам придется оседлать Великую Китайскую стену, — продолжал Куропаткин, и его голос обрел профессиональную сухость. — Это единственный способ запечатать Манчжурию от внутреннего Китая. Мы превратим Шаньхайгуаньский проход в непроницаемую пробку. Нам придется возвести там линию современных фортов.
Я подошел ближе, опершись ладонями о край стола и нависая над картой.
— Продолжайте. Где пройдут остальные рубежи?
— На западе мы не остановимся в степях, — Куропаткин чертил линии с возрастающим профессиональным азартом. — Мы закрепимся по руслу реки Ляохэ и выйдем к предгорьям Большого Хингана. Это идеальный естественный барьер. С востока же нашим щитом станут реки Ялу и Туманная. Тут тоже потребуется возвести форты в местах переправ.
— Какие силы вам потребны, чтобы этот рисунок стал реальностью? — я смотрел прямо в его бледное лицо.
Министр зажмурился на секунду, что-то подсчитывая в уме.
— В мирное время — не менее ста двухсот тысяч тысяч штыков и сабель. Нам придется перебросить на Дальний Восток первый и второй Сибирские корпуса в полном составе. Пятьдесят тысяч солдат мы зарываем в землю вдоль Великой стены. Еще тридцать тысяч сабель забайкальских казаков уйдут на патрулирование Хингана. Сорок тысяч — на корейский рубеж вдоль Ялу. Остальное — в резерв и на охрану тыла в Харбине и Мукдене.
