По снегу до правления — пятьсот метров, пять минут ходу. Улица пустая, свет в окнах, дым из труб столбом (настоящий столб, вертикальный, как в сказке: минус тридцать — дым не стелется, а поднимается прямо). Собаки не лаяли: в такой мороз собакам нет смысла выходить из будок, и я завидовал собакам.
В правлении Люся уже топила печку (газовую, с горелкой): пришла в пять, чтобы к моему приходу было тепло. Жара ещё не было, но уже не январь на улице, а что-то человеческое, плюс пятнадцать-семнадцать. Люся налила чай с тремя ложками сахара (себе с четырьмя — от мороза).
— Павел Васильевич, звонили уже: свиноферма — нормально, коровник — нормально, тепло. А вот по трубам — не очень хорошо.
— Что там?
— У Василия Степановича — он на мехдворе: в двух местах газ травит. Аварийно. Звонил в пять утра, просил вас, как будете.
Газовые трубы. Новые, проложенные два года назад, когда мы проводили в деревню газ. Проложенные честно, но в спешке к холодам (успели в конце октября), и за эти два года кое-где сварочные швы могли дать трещину. Особенно при минус тридцати: металл сжимается, швы напрягаются, где слабо — трескается. В 2024-м такие проблемы мне были знакомы по новостям: каждый январь при первых морозах коммунальщики чинят трубы, которые летом никто не трогал. Здесь всё то же самое, только без коммунальщиков: у нас газовая система частная, колхозная, и чинить её — нам.
Я допил чай, надел шапку обратно и пошёл на мехдвор.
Василий Степанович стоял у ворот мехдвора в овчинном тулупе и валенках. Рядом — Ион Кодряну, бригадир шабашников, «рассветовский молдаванин», как его давно уже все называли. Ион был одет легче: в фуфайке и кирзовых сапогах, и это в минус тридцать один. Молдаване, как я заметил за годы, переносили мороз плохо, но гордость не позволяла им одеваться «как деды»; Иону было сорок три, и молдавская гордость в нём была крепче курского мороза.
— Павел Васильевич, — Василий Степанович говорил тихо, как всегда, когда объяснял серьёзное. Золотые руки, но язык небогатый: когда Василию Степановичу нужно было много сказать, он обычно просто показывал. — Две трещины. Одна — у клуба, на развилке, метров двадцать от котельной. Вторая — возле фермы, на спуске в овраг. Обе — мелкие, газ травит, но не сильно. Запах заметил вчера вечером, когда обход делал. Утром — подтвердилось.
— Насколько срочно?
— Срочно — не «прямо сейчас». Но — сегодня. Если оставить до завтра — либо разойдётся, либо замёрзнет то, что рядом, и будет хуже. Работать нужно днём, пока светло. Вечером уже не видно.
— Сколько нужно людей?
— Двоих хватит. Меня и Иона. Остальные — не лезьте, там работа точная. Я варю, Ион держит. Час на трещину, плюс прогрев. К обеду — первая, к темноте — вторая.
— Отключим подачу газа?
— По одной ветке. На два часа каждая. Я предупредил Нину Степановну — она побежала по деревне объявлять, чтобы плиты не оставляли включёнными, иначе газ кончится внутри, а когда включат — воздух в трубе, не зажжётся, а начнёт травить в квартире.
Рациональность Василия Степановича — отдельный феномен. Человек, окончивший пятилетку сельского училища в пятидесятых, без всяких инженерных курсов понимал газовую безопасность так, как её понимают на курсах в МИСИ. Не по учебнику — по природе. Он чувствовал металл, чувствовал газ, чувствовал сварочный шов. В 2024-м он был бы ценным консультантом у «Газпрома», с зарплатой, от которой в 1984-м у Василия Степановича случился бы обморок.
— Хорошо. Действуйте. Я — туда, к клубу. Помогать не буду, не мешаю — посмотрю.
Василий Степанович не возражал. Он знал: когда председатель «посмотрит» — это значит, что если что-то пойдёт не так, председатель на месте и решение примет. Это другой вид присутствия. Не контроль — поддержка.
Работа у клуба шла два часа. Ион копал снег — нужно было до трубы добраться, а труба шла на глубине семидесяти сантиметров, и снег на ней лежал полуметровым слоем, плюс мёрзлая земля. Василий Степанович руководил. Двое из колхозной бригады подкапывали с другой стороны. Работа была тихая, сосредоточенная: никто не шутил, не балагурил, потому что мороз отбивал у шуток всякую весёлость.
Когда труба показалась (чёрная, закоптившаяся, с белым узором изморози), Василий Степанович надел сварочную маску, взял электрод. Газосварка при минус тридцати — отдельное искусство: металл холодный, электрод трудно зажечь, руки мёрзнут. Василий Степанович работал ровно, неспеша. Сварочный аппарат стоял рядом, от генератора (колхозный генератор, завели специально — электричество в деревне на утро отключили, чтобы сварочный ток был стабильным; предупредили всех заранее).
Я стоял в стороне. Смотрел. На минус тридцать один. На две тысячи шестьдесят килограммов курской деревенской зимы, которые давили на плечи, даже через тулуп. На дым, который не стелется, а поднимается столбами. На избы, в окнах которых горит электрический свет (вот странность — свет всё равно горит, хотя электричества нет; Лёха потом объяснит: в некоторых избах лампочки подключены к аккумуляторам, старым, от советских машин, — народ придумал, на случай).
Ион, несмотря на лёгкую одежду, не мёрз. Работал бодро, быстро, с молдавским говором, который за десять лет в курской деревне не утратил акцента и, я думаю, не утратит никогда. «Василь Степаныч, на палец выше подай», «Пал Василич, смотрите — красиво шов ложится». Приобрёл Ион и свою формулу присутствия в Рассветово: имя, отчество сокращённые, как у местных, но акцент оставался, и все любили эту двойственность. Шабашник, но свой. Пришлый, но вросший.
К одиннадцати утра первая трещина была запаяна, труба покрыта изоляционной лентой, снег возвращён на место (не просто брошен, а утрамбован: иначе через неделю сугроб просядет, и по этому просадке вся деревня поймёт, где рыли). Василий Степанович снял маску, вытер пот (пот — при минус тридцать один!) со лба и сказал:
— Пал Васильевич, одна готова. Проверьте подачу, если запах есть — значит, не всё, но если нет — идём ко второй.
Я подошёл к трубе, принюхался. Газ пах так, как должен пахнуть — то есть никак, потому что в чистом виде газ без запаха, но в бытовой газ специально добавляют одорант, меркаптан, чтобы утечку можно было учуять. Пахло мёрзлой землёй, изоляцией, сваркой. Газа не пахло.
— Чисто, Василий Степанович. Идите домой, обедайте, а потом — ко второй.
— Не пойду обедать, Пал Васильевич. Там жена сварила, мне принесла, я у Иона в шабашной бытовке поел. Время экономим.
— Идите, хоть полчаса погрейтесь.
— Нет, Пал Васильевич. В шабашной бытовка тёплая, там я и был.
Шабашная бытовка — это был маленький вагончик, который Ион приспособил под временное жильё для своей бригады ещё четыре года назад, когда они впервые пришли на подряд. Вагончик стоял у мехдвора, был утеплён стекловатой (Василий Степанович изобрёл способ крепления стекловаты к металлическим стенам), отапливался буржуйкой (тоже Василий Степанович, из бочки), и в нём можно было даже спать при минус тридцати. Ион и Василий Степанович, оба холостые в плане семейных обязательств (Ион — жена в Молдавии, не переехала; Василий Степанович — вдовец, живёт с сестрой), часто проводили там рабочие дни.
Вторую трещину, у спуска в овраг, заварили к трём часам дня. Там было сложнее: труба проходила под уклоном, снег лежал неравномерно, и копать пришлось вдвое дольше. К тому же температура к обеду упала до минус тридцати четырёх. Стрелка на термометре ушла за красную отметку. Но работа шла.
Когда Василий Степанович закончил сварку второй трещины, уже вечерело. Солнце ушло за горизонт рано, как зимой и положено, и небо было высокое, пронзительно-чистое, фиолетово-синее, с первыми звёздами. Такое небо в деревне бывает только в самые морозные дни, когда влага из воздуха вымерзла, и видно по-настоящему далеко, и Большая Медведица висит над крышами так близко, будто можно дотянуться рукой.
Я проводил Василия Степановича и Иона до бытовки. Мужики вошли в тёплое помещение, сняли тулупы, сели к буржуйке. Ион налил из термоса чай, глоток подал Василию Степановичу, глоток — мне.
