— Выпейте, Павел Васильевич. Согрейтесь. Устали стоять.
— Я-то что, я стоял. А вы — работали.
— Мы работали, вы смотрели. Оба уставшие.
Чай был горячий, пах смородиновым листом и чем-то сладким (Ион всегда клал в чай сгущёнку — молдавская привычка, унаследованная, по его словам, от матери). Я выпил. Тепло пошло от желудка по всему телу, и только после этого я понял, насколько замёрз за день.
Возвращался в правление через центр деревни. Было уже темно, пять часов вечера, фонари зажглись. Газовые, мои. Горели ровно, жёлто, с тихим шипением, которое слышалось, если встать рядом. Освещали улицу и снег под ногами, и дым из труб, и силуэты домов.
У магазина (не моего, в райцентре, а старого, колхозного, который работал с пятидесятых и принадлежал сельпо) стояла тётя Маруся. Шестьдесят лет, в ватнике, с бидоном молока. Молоко ей Антонина отдала утром — остаток, который не пошёл в магазин и не пошёл в переработку. «Подсобное», в счёт её надоев. Несла Маруся молоко к своим внукам: сын с невесткой жили в другой деревне, в десяти километрах, и раз в неделю приезжали к Марусе за молоком.
Рядом с магазином, на лавочке под фонарём (надо же, вышел в такой мороз!), сидел дед Никита. Девяносто три года. Тулуп овчинный, валенки подшитые, шапка из старой чёрнобурки, которая помнила, скорее всего, ещё первую пятилетку. Сидел прямо, не сгорбившись, и смотрел на звёзды над деревней.
— Дед Никита! — я подошёл. — Ты чего на улице в такой мороз?
— А я, Пал Васильевич, на улицу вышел газовый фонарь смотреть. Красивый. В моё детство такого не было — лучина была, потом керосинка. А теперь, вишь, газом светит.
— Дед Никита, ты так замёрзнешь. Иди домой.
— Иду, иду. Ещё минуту постою. Ты, Пал Васильевич, не переживай за меня. Я тёплый. Печку протопил с утра, весь день грелась, сейчас приду — ещё жарко будет. Газ у нас хороший, не спорю. Удобный. Чайник — чайник греет. Щи — щи варит. Пол — пола не греет.
— Как это пола не греет?
— А вот так. Плита газовая — где стоит? Сверху. Тепло уходит вверх. А от пола — мёрзнет. От печки — по-другому. Печка — это стена, вся стена горячая, и от пола, и от потолка, и стенка сама долго держит. Газ — выключил, и пять минут холодно. Печка — двенадцать часов держит.
Старый дед Никита, девяносто три года, объяснял мне принцип теплоёмкости каменной массы. На уровне, до которого не дошли ни в одном советском справочнике по отоплению. Знание, выросшее из девяноста трёх зим, в которых он эту печку топил или при нём топили, и он по-настоящему понимал, что такое «греть дом». Я смотрел на него и думал: вот это — настоящий специалист. Без сертификатов, без дипломов, но с полным пониманием темы.
— Дед Никита, а ты, может, согласишься прийти в правление и рассказать, как печки правильно топить? Молодёжи. Они газом пользуются, а печек не знают.
— Ой, Пал Васильевич, кому я нужен. Я уж лучше у себя посижу. А если кто ко мне придёт — расскажу. Двери не закрыты.
— Договорились.
Он улыбнулся. Беззубым ртом, потому что зубы у деда Никиты кончились лет пятнадцать назад, и новых не делали (не потому что нельзя было — не хотел, «и так хлеб ем, размочив в молоке»). Улыбка у деда Никиты была особенная — улыбка человека, который видел всё и всё пережил. Революцию. Гражданскую. Коллективизацию. Войну. Смерть Сталина. Хрущёва, Брежнева. Андропова увидел. И, возможно, увидит следующих.
Я попрощался, пошёл дальше.
— Маруся, — я остановился. — Как вы, не мёрзнете?
— Ой, Пал Васильевич, мёрзну, как все. А вы-то сами — ходите в мороз, целый день. Устанете.
— Уже иду в правление, оттуда домой. Как внуки?
— Внуки — здоровы. Слава богу. На неделе приедут. Рассветовское масло возьмут, я в магазине — Маше кладу. Она сегодня привезла из райцентра свежее, дневное. Говорит, очередь с утра — всё разобрали.
Маруся улыбнулась. Улыбка у неё была такая, какая бывает у деревенских женщин после шестидесяти: без зубов посередине, с морщинами вокруг глаз, с искоркой, которая выживала всё: войну (Маруся была в детстве на оккупированной территории), голод, потерю мужа, три своих сына и десять внуков. Такую улыбку нельзя сыграть, такую улыбку можно только вырастить.
— Маша в магазине — работает? В мороз?
— Работает! В мороз — люди за маслом идут больше, чем в тепло. Зимой кушают больше жирного, так организм требует. Маша — молодец, с утра до закрытия. В прошлое воскресенье, говорит, двадцать бидонов молока продала. Двадцать! За один день!
Двадцать бидонов молока — это чистая прибыль около пятидесяти рублей, только от молока. Плюс масло, творог, колбаса. В день в магазине оборот в морозы увеличивался, потому что люди запасались впрок, и я об этом знал из ведомостей. Но знать из ведомостей — одно, а слышать от Маруси у старого магазина, с бидоном в руке и на морозе тридцать четыре, — совсем другое. Цифры становились людьми. И это было то, ради чего цифры считались.
— Маруся, идите домой, согрейтесь. И внукам передайте привет.
— Передам, Пал Васильевич. Спасибо.
Пошла дальше. Маленькая фигурка с бидоном, по деревенской улице, на минус тридцать четыре, под газовым фонарём, от которого падало жёлтое пятно на снег.
В правлении Лёха сидел у себя на складе. Я заглянул. Лёха в телогрейке, с кружкой чая, над амбарной тетрадью. Записывал что-то.
— Лёх, в мороз на складе — это зачем?
— Запасы считаю, Палваслич. Привычка. Зимой — точнее выходит: товар не ходит, всё на месте, сличай с накладными. Нашёл две ошибки за прошлый месяц, мелкие, но есть. Сейчас корректирую.
— Сам-то греешься?
— Чай пью. И буржуйка, не замёрзну. А работа — идёт спокойно.
Лёха Фролов, двадцать восемь лет, завхоз колхоза «Рассвет», муж Маши-продавщицы. Человек, для которого склад был не местом работы, а формой бытия. Складская дисциплина у него была в крови. Пять лет — ни одной недостачи. Он знал каждый мешок цемента, каждый подшипник, каждую лопату. В 2024-м из Лёхи получился бы отличный складской менеджер с ERP-системой, и зарплата у него была бы на порядок больше. Здесь — амбарная тетрадь, чай, буржуйка.
Я постоял минуту, посмотрел на него, молодого и сосредоточенного, и ушёл к себе в кабинет.
Университет шёл, несмотря на мороз. По средам и субботам. В морозный вечер двадцать четвёртого января (минус двадцать девять, посветлее ко дню) у Сомовой была лекция по себестоимости. Аудитория — тридцать семь человек. Полная. Никто не пропустил из-за погоды.
Я зашёл в клуб, постоял у дверей. Не слушал лекцию целиком, но последние десять минут услышал.
— … таким образом, себестоимость продукции можно рассчитывать разными способами: по сокращённой номенклатуре затрат, по полной, с поэлементной группировкой или с калькуляцией по видам продукции. Каждый метод даёт разный результат, и выбор метода зависит от цели. Если цель — принимать управленческие решения, метод один. Если цель — отчитываться перед вышестоящей организацией, метод другой. Хороший бухгалтер должен владеть всеми методами и применять их по ситуации. Вопросы?
Кузьмич поднял руку:
— Ирина Пална, я — ну вроде понял. Но у меня в голове одна мысль: а если методов много, а у нас в колхозе один — кто-то неправильный метод применяет. И либо бригада в плюсе по одному методу, а по другому — в минусе. Как быть?
Сомова кивнула. Улыбнулась (у Сомовой улыбка появлялась один-два раза за лекцию, когда был очень удачный вопрос).
— Иван Михалыч, вы попали в точку. Это — центральный вопрос управленческого учёта. Ответ: метод должен быть выбран один, объявлен заранее и применяться последовательно. Тогда результаты сравнимы во времени: текущий месяц можно сравнить с прошлым, этот сезон — с прошлым сезоном. А если менять метод — всё рушится. Метод — это система координат. Без системы координат любые цифры бессмысленны.
Кузьмич кивнул. Записал. В тетрадку.
После лекции, когда все расходились, Андрей подошёл ко мне. В руках — учебник Сомовой и конспект.
