Двигались, несмотря на зной, достаточно ходко, не меньше чем по тридцать – сорок верст каждый день, чем князь, да и остальные военачальники немало гордились. Никаких гарнизонов за собой не оставляли, что было и хорошо и плохо: хорошо, что позволяло сохранять численность войска, плохо, что появление в тылу кутигурской орды отсекало их от любой связи с каганатом. Хотя нет, быстро связав плоты, можно было раствориться в камышовых заводях и надеяться, что тудэйцы отнесутся к тебе по-дружески.
Переложив на Гладилу основные лагерные заботы, Дарник и в самом деле высвободил себе немало свободного времени. Едва походный поезд останавливался на ночную стоянку, он, коротко переговорив о делах с Леонидасом и Амырчаком, еще засветло уединялся в свой княжеский шатер, дабы послушать новую часть бесконечной «Одиссеи». В их отношениях с Лидией в продолжение времени мало что менялось. Новым было лишь появление в княжеском шатре большой бочки с водой, куда освежиться от несусветной жары сначала влезала Лидия, тщательно пряча под накинутым на плечи покрывалом свои прелести, а после ее омовения запрыгивал Дарник, в пику стыдливой ромейке не стесняясь разгуливать по собственному шатру голышом. Затем следовала трапеза, чтение книги и при потушенных свечах уже сами любовные утехи. Нарушить этот порядок князю никак не удавалось. При его попытках до бочки, до трапезы или до чтения заключить стратигессу в любовные объятия он неизменно наталкивался на столь возмущенный укор в ее глазах, что, в конце концов, вынужден был отступить. Ну и ладно, пусть будет так, решил он и стал играть по ее правилам.
Удивляло полное отсутствие милой женской теплоты в ее разговорах с ним, никаких воспоминаний о славном «Дикейском сидении», ни признаний, когда он полюбился ей, ни даже рассказов о собственном детстве. Только расспросы, как у него, князя, прошел походный день, подробные рассказы о жизни императорского двора в Константинополе да бесконечное восхищение поэзией «Одиссеи», чтобы Дарник, не дай бог, что-то не так оценил, как надо, что лишь мешало князю воспринимать саму книгу.
Хорошо еще, что Лидия совершенно не умела ездить верхом и весь день тряслась со своей служанкой в закрытой княжеской двуколке. При этом она умудрялась совсем не жаловаться на тяготы походной жизни, что вызывало у Дарника определенное уважение. Как-то, чтобы доставить ей какое-то развлечение, князь захотел приставить к стратигессе Евлу, дабы та научила Лидию хоть немного словенскому языку.
– Еще чего! – возмутилась начальница ткачей и мамок-прядильщиц. – Она мне жизнь испортила, а я ее учи?!
Рыбья Кровь даже не сразу понял, что речь идет вовсе не о каких-то старых столкновениях Евлы с Лидией в Дикее, а о том, что стратигесса сейчас заняла княжеский шатер. Увы, наставлять еще одну женскую особь на нужный путь у него не было ни сил, ни желания. Впрочем, и сама Лидия учить словенский язык охоты не выражала:
– Весь грамотный мир говорит по-ромейски, а неграмотные варвары меня ни с какой стороны не интересуют, – был ее ответ.
И князь понял, что даже такого небольшого улучшения его ночной походной жизни ему не видать. Впрочем, заботы дневной жизни уже основательно теснили несуразицы ночных удовольствий.
Догнавшие их на второй день Заитильского похода пять сотен хазарского пополнения оказались вовсе не хазарами, а горским племенем луров, едва говоривших по-хазарски. Повозок у них не было, лишь дополнительная сотня вьючных лошадей, нагруженных походными котлами, одеялами, кожаными и войлочными полостями.
– А как вы ночевать собираетесь? – удивленно спросил у их старшего сотского князь.
– Постелив на землю конскую попону, под голову седло, а сверху накрывшись плащом.
– А если дождь?
– Тогда еще кожаной полостью.
Из-за этой своей походной неприхотливости луры и на словен с ромеями смотрели как на людей изнеженных и хлипких. На вечерних стоянках они тут же повадились ходить малыми ватагами среди палаток и шатров словенского или хазарского стана, все рассматривая и со смехом громко обсуждая увиденное на своем языке. В ромейский фоссат их не пускали, что несколько раз приводило к легким стычкам. Задирали они и словен, но если безусые ополченцы кое-как спускали им эту бесцеремонность, то бывалые бойники сразу хватались за клевцы и кистени. Горцы с шутками отступали и шли искать более податливых союзников.
– Надо с этим что-то делать, – говорил Леонидас, втайне довольный, что войсковой суд – обязанность теперь князя.
– Казнями тут не поможешь, – сокрушался Буним. – Взбунтуются и все уйдут. Они такие.
Рыбья Кровь не стал дожидаться для своего суда подходящего повода, а однажды, когда стоянка случилась чуть раньше обычного, собрал все пять сотен кунов, чтобы поговорить с ними. Худые, горбоносые, темноликие, они стояли полукольцом перед князем, некоторые в самых вызывающих позах, мол, мы тебе не ромейские стратиоты, чтобы стоять навытяжку. Понятно было, что никакие правильные слова на них не подействуют.
– Вы все ведете себя так, словно лучших воинов, чем вы, и на свете не существует, – обратился к ним Дарник на хазарском языке. – А есть среди вас тот, кто лучше всех сражается на мечах? Могу ли я увидеть его?..
После небольшой заминки из толпы вперед вытолкнули высокого жилистого бородача с черными блестящими глазами. Он стоял, неподвижно глядя на князя.
– А с двумя мечами ты управляться умеешь?
Бородач самодовольно повел плечами и усмехнулся, мол, кто ж этого не умеет?
Дарник протянул руки, и Корней подал ему четыре палки, что использовались в игровых боях вместо мечей.
– А давай я проверю, как ты умеешь с ними управляться. – Князь скинул плащ на руки Афобию и вышел с двумя палками в центр свободного полукруга. Бородач с готовностью стал напротив него. Оба были почти одинакового роста и стати. Лишь плечи у горца были пошире и помощней.
Корней дал отмашку клевцом, и они принялись сражаться. Сначала их удары были осторожными и осмотрительными, всякий раз наталкиваясь на отражающий удар противника. Бородач наносил свои удары последовательно: правой – левой, правой – левой. Не отступил и тогда, когда Дарник взвинтил темп. Перед князем действительно был отличный поединщик, вот только правой рукой лур владел много лучше, чем левой, а Рыбья Кровь еще в раннем отрочестве сумел выравнять ловкость в обеих руках. И когда он просто остановился перед противником и стал быстро-быстро наносить удары двумя палками одновременно, тот против такого приема оказался совершенно не готов. Палки князя стали попадать ему по плечам, предплечьям, бокам. По голове ни тот ни другой из соперников старался не бить. Недовольный гул пошел по толпе зрителей – никому из луров не хотелось, чтобы проигрывал их лучший боец.
Привлеченный шумом, к их ристалищу подъехал с декархией телохранителей Леонидас. Чуть позже со своими охранниками и Бунимом пожаловал Амырчак. Подтянулась и большая группа бортичей с тервигами. То, что Дарник собирался сделать небольшим показательным уроком, неожиданно превращалось в общевойсковое зрелище, многократно усугублявшее любой проигрыш. Уже раздавались крики, приветствующие мастерство князя. Дарник понял, что вместо восхищения получит от луров лишь их затаенную злобу. Сделав шаг назад, он опустил руки, показывая, что бой закончен.
– Ты очень хороший воин. Я очень рад, что ты в моем войске, – сказал князь, надеясь хоть как-то умилостивить гордых горцев.
Враждебный гул луров перешел в глухое ворчание. Свирепо вращая глазами, стал что-то выкрикивать и сам бородач.
– Он говорит, что на палках дерутся только дети, – перевел сотский луров. – На настоящих мечах он еще никому никогда не проигрывал.
Не проигрывал и Дарник. Только видеть, как он сражается парными мечами, могли во всем войске не больше десяти человек. Плохо было лишь то, что последний раз он упражнялся месяц назад с княжичами, и то тоже на палках.
Но делать нечего – надо было принимать вызов. Афобий подал княжеские парные мечи. Однако от них пришлось отказаться – слишком были хороши и могли дать князю некоторое преимущество. Поэтому янарцы Дарника вытащили и передали поединщикам обычных четыре липовских меча: узкие однолезвийные, более легкие, чем широкие обоюдоострые ромейские мечи, они имели еще то преимущество, что ими можно было сражаться тупой стороной, не оставляя на мече ненужных зазубрин от ударов меча противника.
