Рыбья Кровь скинул пропотевшие от палочной забавы кафтан и рубашку, оставшись по пояс голым, обнажил свой торс и бородач.
– До первой крови! – объявил всем Корней.
Князь уже сожалел о своей опрометчивости: а ну как ранен будет не лур, а он? Как воспримет войско его неудачу?
Получив в руки настоящее оружие, бородач весь подобрался, напружинился и прибег к новой тактике: выставив на всю длину левую руку он стал ею угрожать колющими ударами, а правый меч держал чуть позади, на изготовку для быстрого завершающего укола. В этом была и своя слабость, которой Дарник не преминул воспользоваться. Сделав малый выпад вперед, он правой рукой отбил выставленный меч лура в сторону, а своим левым мечом прочертил царапину на его левом предплечье, легко уклонив ответный укол бородача правым мечом.
– Поединок окончен! – провозгласил Корней.
Но бородач был с этим не согласен. Смахнув с руки кровь, он принялся громко по-своему что-то кричать, явно взывая к продолжению поединка. Князь, не обращая на его вопли внимания, пошел к коню. Комок земли, брошенный взбешенным бородачом ему в спину, остановил Дарника. Бородач делал вызывающие и оскорбляющие жесты. Тихое неистовство, как про себя он это называл, охватило князя. Развернувшись, он пошел продолжать поединок. Тянуть с обманными движениями не стал: три быстрых удара по мечам и четвертый, завершающий, укол в сердце.
Не успело мертвое тело боевого лура рухнуть на землю, как из рядов горцев выскочили два молодых парня с обнаженными мечами. Остановившись в двух шагах от Дарника, они принялись угрожающе ему кричать на своем языке. Подскочившие к ним сотский с десятским попытались их утихомирить.
– Что они хотят? – спросил сотского князь.
– Это два его брата. Они хотят отомстить за его смерть.
– Хорошо, пусть берут мечи и выходят.
– Кто из них первым?
– Пускай сразу оба, – тихое неистовство продолжало стучать в сердце Дарника.
– Сразу оба? – Сотский подумал, что ослышался. – С двумя мечами?
Рыбья Кровь знаком приказал телохранителям подать еще два меча. Два лура были не такие крупные, как их старший брат, но их было двое… с четырьмя мечами…
– Ну ты уже все доказал, больше не надо! – попробовал воззвать к княжескому здравому смыслу Корней.
Вместо слов Дарник так глянул на него, что воевода-помощник отшатнулся на безопасное расстояние.
– До первой крови! – провозгласил он, жестом приказывая братьям бородача обнажить свои торсы.
Едва луры изготовились, как Дарник стремительно атаковал того, кто был помладше, тот, резко отшатнувшись, оступился и едва не упал. Дарник, не оглядываясь, быстро присел на корточки. Бросившийся на него с колющими ударами средний брат не ожидал такого подвоха и, споткнувшись о князя, перелетел и через него, и через собственную голову. Сильно оттолкнувшись ногами, Дарник сделал длинный нырок вперед и вонзил свои мечи в обоих противников: младшему достался укол в живот, среднему укол в шею. Агония длилась недолго. Пока князь поднялся с земли и отряхнулся от пыли, все было кончено.
Зрители, оцепенев от быстроты случившегося, молчали.
– Тебя тоже задели, – заметил Корней, вытирая тряпицей кровь, что сочилась из глубокой царапины на спине князя, которую во время его нырка успел оставить меч младшего брата.
Дарник взял у Афобия кошель, в котором было то ли пятнадцать, то ли двадцать дирхемов, и протянул его лурскому сотскому:
– Устрой хорошую тризну по своим воинам, они были великими храбрецами.
Князь не стал надевать ни рубашку, ни кафтан – так в полуголом виде и сел на коня, чтобы всем была видна кровь на его спине – хоть какое-то утешение для луров.
Леонидас поехал рядом с Дарником, дабы выразить ему свое восхищение:
– Я и не предполагал, какой из тебя хороший поединщик!
– Он же обещал троих казнить, вот и казнил! – бурчал позади них по-ромейски воевода-помощник.
5
Миновала неделя, заканчивалась и вторая. Скоро по расчетам должно было появиться Хвалынское море. Голая степь вокруг постепенно сменялась песчаной пустыней, что совсем никого не радовало. Из-за жары теперь проходили не больше двадцати пяти верст в день. Облегчение приносила лишь ночная прохлада. Палатки уже никто не ставил, ночуя, как луры под открытым небом.
– Поймали, поймали! Ведут, ведут! – в одно утро разнеслось по всему дарникскому стану, не успели еще все как следует проснуться.
Рыбья Кровь, уже одетый, вышел из шатра. По беспалаточному стану к нему двигалась большая ватага всадников и пешцев. Помимо своих ближних и дальних дозорных, во время походного марша Корней завел еще ночные секреты против нежелательных лазутчиков. Сейчас один из таких секретов в сопровождении целой толпы любопытных воинов вел к князю своего пленника: маленького сорокалетнего мужичка словенского вида в овчинной безрукавке и шапке и в остроконечных степных сапожках.
– Мне нужен князь Дарник, – сказал мужичок, когда его подвели к шатру.
– Князь Дарник перед тобой, – сообщил ему один из сопровождающих.
– А не врешь? Князь Дарник постарше должен быть. – За такую дерзость мужичок сразу получил хороший тумак от своего стражника.
Рыбья Кровь знаком приказал развязать пленника.
– Я к тебе от кутигур. Гонец я от них.
– Зови архонтов, а этого в шатер, – приказал князь Янару.
«Зови воевод» касалось только словенских хорунжих, «зови архонтов» означало совет главных военачальников.
Янар отдал распоряжение, а сам остался сторожить пленника в шатре. Лидия не прочь была тоже поприсутствовать при допросе переговорщика, но на ее вопросительный взгляд Дарник отрицательно покачал головой, и стратигесса с неприступным видом выскользнула из шатра.
Пока ждали прихода архонтов, князь расспрашивал мужичка о незначительном: кто он и что он? Мужичка звали Олята, он был тиуном булгарского купца, ходившим на лодии из Булгар в Персию. На обратном пути их лодию захватили кутигуры, в живых оставили только Оляту и его двенадцатилетнего сына, и теперь он был у кутигур на службе. На вопрос, много ли у кути-гур овец, гонец отвечал утвердительно. А есть ли поблизости большая кутигурская орда – отрицательно. Имеется лишь малое войско конников в пятьсот, не больше.
Когда пришли военачальники, Олята заговорил сам, не дожидаясь вопроса:
– Кутигурские переговорщики хотят встретиться с князем Дарником.
– А почему именно со мной? – не спеша произносил Рыбья Кровь, давая время переводить допрос на ромейский и хазарский языки.
– Потому что шесть лет назад им приходилось встречаться с тобой, и они помнят это, – отвечал Олята, с любопытством разглядывая советников князя.
– О чем они хотят со мной говорить?
– Про то мне неизвестно. Я только должен договориться о твоей встрече с Калчу.
– Кто такой Калчу?
– Их тысячский.
Далее Олята выдвинул условия переговоров: по двое человек встречаются на конях в открытом месте, сзади на расстоянии трехсот шагов могут находиться пятьдесят конников охраны, но никаких повозок, никаких двуколок – это Олята настойчиво повторил несколько раз, видимо, камнеметы дарникцев намертво врезались в кутигурские головы, что было совсем не удивительно. Выпроводив из шатра переговорщика, архонты принялись высказывать свои опасения. Буним вообще считал, что пока встречаться нет необходимости, если переговоры так важны, кутигуры вспомнят о них и позже, тогда удобней будет говорить с ними с более выгодной позиции. Но князь с ним не согласился: чем быстрее мы узнаем их предложения, тем лучше. Амырчак предложил собрать в кулак всех катафрактов, а также пару сотен легких конников, которые в случае опасности быстро примчат князю на помощь. А Корней сказал, что выстроит цепочку из своих парных дозорных от князя к катафрактам, чтобы тревога была поднята мгновенно. На том и условились.
Через час Рыбья Кровь с Олятой, Афобием и полусотней охранников уже выезжал в открытую степь. Из доспехов на князе были лишь гладкий нагрудник и наспинник, сверху прикрытые длинной вышитой рубахой, на голове праздничный шлем с княжеской короной, из оружия – клевец и три метательных ножа. Позади с тремястами катафрактами притаились Макариос с Корнеем; Леонидас, Гладила и Амырчак приводили в готовность остальное войско. Когда переговорщики отъехали на две версты от стана, Олята достал из-за пазухи маленькую трубу и затрубил в нее.
