Кругом бойко перекрикиваются рабочие-снага:
— Ять, Шагратыч, кто так раствор мешает, врот?
— Ты бы не матерился, ска, мы ж, ять, в колонии, нас дети смотрят…
— Да ты тех детей видал? На них клейма ставить негде…
Жизнеутверждающе ухмыляюсь. Да, это на мне клейма ставить негде! Неловко переставляя костыль, спускаюсь в подвал — проклятая палка так и норовит застрять в щели между плитками.
Как и следовало из отчетов — Дормидонтыч даже в медблок мне их передавал, знает, что я люблю все держать на контроле — ремонт в подвальной части корпуса почти завершен. Привычный запах сероводорода смешивается с резкой химической свежестью хлорки и духом дешевой пластиковой облицовки. Но главное — все четыре бассейна расчищены, ступеньки восстановлены, пол вымощен дешманской оранжевой плиткой. Установлены низкие деревянные скамейки и металлические вешалки для одежды.
Купальни начнут работать на следующей неделе. Никакой, хм, двусмысленности — два дня дня мальчиков, два для девочек, остальное время распределяется между персоналом. Скоро эти своды наполнятся гомоном, визгом и незатейливыми матерными шуточками. А пока…
Пока присаживаюсь на скамейку — все-таки непривычно, когда весь вес приходится на одну ногу. Рядом со «своим» бассейном, который сперва работал для меня одного, а потом… Потом Вектра спускалась по этим ступенькам, вода медленно охватывала ее ступни, икры, щиколотки. Здесь она обычно замирала, чтобы собрать наверх волосы, потом отталкивалась от камня и направляла тело вперед, рассекая водную гладь, и дрожащий свет свечей бросал причудливые блики на волны, вызванные ее движениями. Сейчас под потолком провешены люминесцентные лампы, одна, как водится, уже раздражающе мигает.
А здесь было расстелено покрывало, на котором я ждал, когда Вектра выйдет из воды. Она ступала по этим камням, оставляя за собой цепочку темных, быстро исчезающих следов — хрупкая и грациозная, словно ящерка. Капли воды, сверкая в свете свечей, скатывались с ее плеч и с кончиков волос. Ресницы над огромными глазами слипались, ушки едва заметно подрагивали, она улыбалась и касалась моего тела сперва кончиками пальцев, потом…
Что толку теперь об этом думать? Отправить Вектру подальше отсюда, в большой мир было правильным решением — да что там, единственно возможным! От одной мысли, что она, такая уязвимая и эмоциональная, оказалась бы посреди всех этих гаденьких козней моих врагов, становится не по себе. Гнедичи ведь не могут ничего сделать мне, поэтому пытаются воздействовать на мое окружение — на Гундрука, Карлоса… Степку. Я бы костьми лег, чтобы защитить Вектру… но если бы не смог?
И не только в этом дело. Отец Егора Парфен и в целом был, судя по результатам его деятельности, слабым Строгановым, а еще и женился по любви. Не факт, кстати, что это была взаимная любовь — судя по обрывкам воспоминаний Егора, мать отца откровенно боялась. Это Сибирь, тут кто сильнее, тот и прав. И в результате наследник Строгановых оказался один, без защиты, в тюрьме, а вокруг наследства кружат, как коршуны, жадные родственники. Я не допущу ничего подобного, брак — решение политическое.
Вектра звонила, пока я валялся в медблоке. Мне сообщили, она отлично выглядит, очень оживлена и через слово сыплет непонятными айтишными терминами. Обо мне спрашивала, но скорее для порядка. Это к лучшему. Так оно и должно быть.
Я же могу сам позвонить ей с телефона Юсупова… Нет, ни к чему. Мне пора заниматься своими делами.
Тяжело опираясь на костыль, поднимаюсь наверх и тащусь к вилле попечителя. То есть к скверно покрашенному полуразваленному садовому павильону — по мощам и елей.
Соколик Николенька, ради разнообразия, почти трезв. Я застал его за чтением. При моем приближении он закрывает академического вида томик с названием «Одиссей — человек во многих лицах». Все верно, надо же ему откуда-то черпать античные цитаты…
— Егор! Садись-садись, в ногах правды нет… то есть в ноге, в твоем случае, — ну надо же, Николенька пытается хохмить. Синий клоун, ять. — Что за безумная история с падением с крыши? Я считал тебя таким уравновешенным молодым человеком, а ты…
— На электричке езжу, — хмуро киваю я.
— Что?
— Не суть важно. Коля, сделай мне одолжение по-родственному — не строй из себя идиота. Ты ведь отлично знаешь, что там на самом деле произошло, у этих складов.
Лицо Коли не меняется, а вот руки замирают в нелепой незавершенной позе: одна тянется к подбородку, будто чтобы его почесать, но застывает на полпути. Вторая сжимается в кулак у бедра, но без силы, скорее от растерянности.
— О чем ты, Егор? — спрашивает он нарочито непринужденным тоном.
Вздыхаю:
— Вот честно, Коля, интриги — это прям не твое… Мои друзья и я, мы не особо заинтересованы в скандалах. Но терпеть беспредел не намерены. На месте преступления обнаружены следы вещества диметил-фуратион, некоторые производные которого более известны как «зелье рваных шрамов». У нас мало причин не отправлять эти доказательства попытки воздействовать на волю одного из воспитанников в компетентные органы…
Это, конечно, чистой воды блеф. После инцидента на танцполе находились двое раненых, свежеинициированный и медленно выходящий из токсического шока черный урук. Всем было не до поисков следов чего бы то ни было. Однако Немцов сказал, что вещество, производящее на уруков подобный эффект, называется так.
На лице Коли явственно проступают мимические морщины, которых пару минут назад было не видно.
— Я не знаю, о чем ты говоришь, Егор, — медленно произносит он.
Смотрю и снаружи, и изнутри… Странное дело — господин попечитель и врет, и не врет одновременно. Похоже, он действительно не в курсе, кто, что и зачем на этом танцполе сделал. Но понимает, что какие-то темки мутятся, и больше того — что он за весь этот блудняк отвечает.
Похоже, Олимпиада Евграфовна использует Николеньку втемную. Кажется, у нее где-то там на Урале еще внуки есть, Фаддей до того, как продал душу за малый прайс, был весьма активен и во всех отношениях плодовит.
— Не забивай себе голову, Николай, — дружелюбно скалюсь. — Меньше знаешь — лучше спишь, как говорится. Ни к чему, в самом деле, тебе эти скучные и некрасивые подробности. Просто сделай как я говорю, и никаких проблем не будет. Нужно, чтобы двое из наших второгодников, Ивашкин и Граха, отправились на каторгу, причем завтра же. Только не надо кивать на бумажную волокиту. Я знаю, насколько быстро можно оформить документы, когда действительно надо.
На Николеньку грустно смотреть. С одной стороны, он понимает, что я хоть и Строганов, но все-таки просто заключенный номер тринадцать, ни малейшего права распоряжаться судьбой других воспитанников не имею — и вообще сейчас заработал сутки карцера за хамство начальству. С другой — не понимает, насколько то, о чем я говорю, серьезно и какими последствиями чревато.
Подсказываю:
— Полагаю, тебе стоит кое-кому позвонить. И советую стоит уточнить вот какой момент: хотят ли родители одного из наших воспитанников, чтобы вся эта история была предана огласке? Они, надо думать, уже связались с Олимпиадой Евграфовной и свою позицию высказали. Передай, что я тоже не особенно заинтересован в огласке. Мне нужно только, чтобы завтра Ивашкина и Грахи здесь не было. Это довольно скромные требования, с учетом тяжести обстоятельств.
— Да, ты знаешь, я как раз собирался… м-м-м… позвонить… — лепечет Николенька и ретируется в дом.
Остаюсь в одиночестве наслаждаться потрепанными псевдоантичными статуями и бодрыми матюгами снага, ремонтирующих тринадцатый корпус.
Вот как понять, не продешевил ли я? Покушение на наследника великого рода — дело нешуточное, это не на балконе картошку в кастрюле выращивать. Можно было, наверное, до кучи избавиться и от Карася, а то больно рожа его рыбоглазая достала торчать изо всех щелей. С другой стороны — а практический смысл в чем? Ежу понятно, что среди сотни сотрудников колонии на бабулю шпионит не меньше десятка, и я знаю от силы половину из них. А Карась — вот он весь, на виду, как известная плавучая субстанция в проруби, и дурак дураком, вечно на чем-нибудь прокалывается…
