На площадь примчалась пожарная команда, потом вторая. От бочек потянули рукава брандспойтов. У огнеборцев было свое натяжное спасательное полотно, которое они быстро развернулись под мной.
Ну, Господи, спаси! Я оттолкнулся ногами, в полете развернулся спиной вниз. Ба-ам! Попал точно, полотно спружинило.
Меня тут же вытащили, ощупали всего.
— Живой! Слава Богу! — меня тут же облапал Кованько. Сдавил так, что кости хрустнули. Здоровый черт…
Звон колоколов, крики, топот коней — все это сливалось в единый, оглушительный гул. Пожарные, в медных касках, с длинными рукавами, начали бороться с огнем, направляя мощные струи воды на пылающие стены. Лопнуло еще несколько окон, обдав мостовую внизу стеклами. Вода, словно живое существо, шипела, испарялась, но постепенно огонь начал отступать.
— Итон, — голос полковника был хриплым, — это… это было неслучайно. Входные двери особняка подперли снаружи.
Я лишь тяжело кивнул, его слова были лишь подтверждением того, о чем и я догадывался. Нас пытались убить.
Парижане принесли нам одежду, мы нацепили на себя чужие рубашки, штаны на лямках, какие-то пиджаки.
Наконец, огонь был локализован. Часть особняка, конечно, сгорела дотла, но центральная часть, слава богу, уцелела. Из разрушенного здания валил густой дым, а пожарные продолжали заливать тлеющие угли.
Затем, когда последние языки пламени были потушены, а дым медленно рассеивался, на площадь прибыли полицейские. Их элегантные синие мундиры с серебряными пуговицами резко контрастировали с грязными, прокопченными лицами пожарных. Они начали опрашивать свидетелей, оцеплять территорию.
К нам, сквозь толпу зевак, пробился высокий, подтянутый мужчина средних лет, с аккуратно подстриженными светлыми усами и проницательными, внимательными глазами. На нем был строгий черный сюртук, а в руках он держал кожаный портфель.
— Месье граф, — слава богу прибывший говорил по-английски. — Комиссар Главной полиции Парижа, Антуан Дюбуа. Что произошло? Меня подняли срочным звонком посреди ночи.
— Нас всех подняли — неуклюже пошутил я
Я коротко, но емко рассказал ему о поджоге, о запертых дверях, о том, как нам удалось выбраться. Дюбуа внимательно слушал, его взгляд скользил по моему лицу, словно он пытался уловить каждую деталь, каждую эмоцию. Буквально сканировал меня.
— Мы уже начали расследование, граф, — произнес он, закончив. — Допрашиваем свидетелей, ищем улики. Судя по вашему рассказу, это явно был поджог.
Он обошел здание, что-то разглядывая на земле под окнами, потом к нему подбежал подчиненный, передал записку. Лицо Дюбуа потемнело, он заспешил к нам.
— Ужасные новости, господа! Мастерские Адера, месье граф, — произнес он, тяжело вздохнув. — Там тоже пожар. И… и я боюсь, что есть жертвы. Ваш… ваш аэроплан, «Авион-4», сгорел полностью. Вместе с инженером.
Я впал в ступор. Адер. Клеман Адер. Мой инженер. Мой соратник. Мой друг. Он погиб. Он сгорел заживо, пытаясь спасти свое детище. Внутри меня все похолодело. Это было слишком. Слишком много потерь за одну ночь. Кто… Кто все это устроил⁉
Я почувствовал, как внутри меня поднимается волна холодной, всепоглощающей ярости. Они перешли черту. Они посмели тронуть моих людей. Черт с ними с Авионами! Построим новые. Но Адер… Этого я им не прощу. Никогда.
— Я должен ехать туда, комиссар, — произнес я, мой голос был твердым, не терпящим возражений. — Немедленно.
— Мой фиакр к вашим услугам, месье граф, — ответил Дюбуа. Он, кажется, понимал, что я не буду ждать, что я не остановлюсь ни перед чем. Он дал распоряжение своим людям, и через мгновение мы уже все вместе, с Кованько и техниками мчали на окраину Парижа.
Город, до этого казавшийся таким мирным, таким спокойным, теперь был наполнен зловещими тенями, предчувствием беды. Фонари, освещавшие улицы, бросали причудливые блики на мостовую, создавая ощущение нереальности. Копыта лошадей стучали по камням, заглушая все остальные звуки. Я сидел, стиснув зубы, мой взгляд был устремлен вперед, к месту, где горел еще один мой мир.
Наконец, вдали показалось зарево. Яркое, зловещее, оно поднималось над крышами домов, окрашивая небо в алый цвет. Мастерские Адера.
Мы подъехали к месту пожара. Здесь царил хаос — огонь перекинулся на другие постройки, у пожарных было в разы больше работы. Но они справлялись. Толпа тут тоже была больше и полицейские, выстроившись в оцепление, постепенно ее оттесняли.
В центре этого хаоса стояла женщина в белой ночнушке. Её лицо, опухшее от слез, было искажено горем, а волосы растрепаны. Она рыдала, прикрывая лицо руками, ее тело сотрясалось от беззвучных рыданий. Жена Адера.
Рядом с ней, на земле, лежало тело, накрытое простыней. Из под нее выглядывали знакомые ботинки. Адер. Клеман Адер! Второе апреля, 1899 года. Дата, которая навсегда останется в моей памяти.
Я подошел к женщине, не зная, что сказать, как утешить ее. Внутри меня все сжималось от боли, от осознания непоправимой потери. Что я мог ей сказать? Что ее муж погиб, пытаясь спасти то, что мы строили? Что его смерть была не напрасной? Все эти слова казались пустыми, бессмысленными. Но ничего говорить не пришлось. Она сама бросилась мне навстречу, мы обнялись. Слезы потекли по щеке, потом по шее. Вдова плакала, не останавливаясь. А я только и мог, что поглаживать ее по спине.
Тем временем, мастерские потушили, сквозь толпу, пробились новые лица. Высокий, представительный мужчина, с роскошными седыми усами и аккуратно уложенными волосами. Его сопровождало сразу несколько человек.
— Месье граф, — произнес он, его голос был низким, полным сочувствия. — Этьен Ферри. Мэр Парижа. Со мной генерал Жан-Батист Флерио-Леско. Главный городской комиссар.
Я пожал руку низенькому «колобку», с большой проплешиной на голове.
— Мы заверяем вас, граф, — продолжил мэр, — расследование будет проведено быстро, честно и открыто. Мы найдем виновных, и они понесут заслуженное наказание. Президент республики уже в курсе. Он лично отдал приказы максимально быстро провести следствие.
Генерал добавил:
— Все силы парижской полиции будут брошены на раскрытие этого чудовищного преступления.
Мэр кивнул, затем, понизив голос, продолжил:
— Я уже телефонировал в отель Де л’Опера. Там для вас и вашей делегации забронированы номера за счет города. Прошу вас, не отказывайтесь. Вам нужен отдых, вам нужно прийти в себя. Если нужно, мы вызовем и врачей!
Я лишь тяжело кивнул, его слова были лишь формальностью, но я ценил их. Это было признание. Признание того, что я не одинок, что Франция со мной.
— К счастью, месье граф, — произнес Ферри, его голос стал чуть более бодрым, — один из ваших «Авионов» уцелел. Тот, что не успели разгрузить с грузовой платформы поезда. Он сейчас под усиленной охраной на Северном вокзале.
Это было единственной хорошей новостью за всю ночь. Один «Авион» уцелел. Значит, не все потеряно. Значит, мы сможем продолжить.
— Я назову его Клеман Адер
— Простите что?
— Он теперь не Авион, самолет будет носить имя инженера, который его создал!
Мэр и комиссар согласно закивали.
Я же вновь подошел к рыдающей вдове.
— Мадам Адер, — произнес я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально мягко, — я выражаю вам свои глубочайшие соболезнования. Ваш муж был блестящим инженером, великим человеком. Он погиб, пытаясь спасти свое детище. Я… я сделаю все возможное, чтобы помочь вам и вашей семье. Я оплачу все расходы по похоронам. И, разумеется, ваша семья не останется без средств. Мы позаботимся о вас.
Женщина лишь подняла на меня свои опухшие глаза, полные слез и горя. Она ничего не ответила, лишь кивнула, словно пытаясь ухватиться за любую соломинку, за любое обещание. Я сжал ее руку, пытаясь передать ей хоть часть своей поддержки.
Возле сгоревших мастерских появились газетчики, фотограф начал устанавливать треногу. Надо было уезжать. Мы сели в фиакр, направляясь в отель Де л’Опера. Дорога была долгой. Когда мы приехали, город уже начинал просыпаться, ночной мрак медленно отступал, уступая место бледным, серым краскам рассвета. В отеле, несмотря на ранний час, нас ждали встревоженные служащие. Они, кажется, уже знали о пожарах, о трагедии, и их лица выражали смесь страха и сочувствия.
