Мы поднялись в свои номера, но уснуть было невозможно. Слишком много эмоций, слишком много мыслей, слишком много потерь. Я чувствовал, как внутри меня все кипит, как ярость медленно, но верно, заполняет каждую клеточку моего тела.
Мы с Кованько спустились в ресторан. Он был пуст, но взволнованные служащие, узнав нас, тут же открыли его, принесли бутылку коньяка и закуски. Мы сели за стол, в углу, где царил полумрак.
— За Клемана Адера, — произнес я, поднимая бокал. — За великого инженера.
Мы не чокаясь выпили. Коньяк провалился вниз огненной волной. Полковник тут же разлил по новой. И мы снова выпили.
— Граф, — произнес Кованько, его голос был глухим, — это… это Великие князья. Я уверен. Они хотели вас убрать. И они хотели уничтожить ваш… наше дело.
Я лишь тяжело вздохнул, его слова были лишь подтверждением моих собственных мыслей.
— Тоже так думаю, — ответил я, — это они. Они перешли черту. И они за это заплатят. Дорого заплатят. Война не щадит никого. И в этой войне мы не будем играть по их правилам.
Полковник дрожащими руками взял папиросу, размял ее и закурил. Я смотрел на ее медленно тлеющий кончик и внутри меня горел такой же огонь — холодный, беспощадный, готовый испепелить все на своем пути. Уничтожу! Ни перед чем не остановлюсь — сотру с лица Земли этих «генерал-адмиралов»…
— Граф, у вас сейчас такое лицо… — тихо произнес Кованько
— Какое?
— Страшное. Маска смерти.
Я встал, подошел к одному из зеркал, что украшало ресторан. Да… Копоть въелась в щеки, появились какие-то разводы. Прямо боевая раскраска индейцев. Я такие маски на лицах видел у банноков в Джексон-Хоуле…
— Что вы планируете делать? — поинтересовался Кованько, разливая по третьей
— Заручусь поддержкой Царского Села с утра. По телеграфу. Потом встречусь с утра с посольскими. Знаю, среди них есть сотрудники Охранки. Пусть установят слежку за Алексеем Александровичем и его братом.
— Владимир Александрович тоже в Париже?
— Да, приехал после отставки.
— И дальше что?
— Дадим время парижской полиции себя проявить. Убит Адер. Он теперь — национальный герой. И поверьте, полковник, они будут рыть землю.
Глава 6
Париж прощался с Клеманом Адером. Событие, которое могло бы стать лишь трагической страницей в истории авиации, усилиями французских властей и моей скромной персоны превратилось в общенациональную скорбь, сравнимую со смертью августейшей особы. С момента гибели Адера прошло всего два дня, и город, до этого бурлящий от весенней легкомысленности, погрузился в торжественный траур, объявленный президентом Лубе. На всех зданиях приспустили флаги, на флагштоках повязали черные ленты, а на улицах царила непривычная для Парижа тишина.
Траурная процессия двигалась медленно. От сгоревших мастерских Адера, где остались лишь оплавленные остовы и пепел, до самого Пантеона, путь был выстлан венками. Вдоль Елисейских полей, по набережным Сены, мимо Лувра и Нотр-Дама, сотни тысяч парижан стояли в скорбном молчании. Их лица, до этого полные праздного любопытства, теперь выражали глубокую печаль, а в глазах многих я видел искренние слезы. Это была дань уважения не только погибшему инженеру, но и идее, которой он посвятил свою жизнь — идее покорения неба, символу человеческого прогресса. Французская нация, опьяненная вчерашним триумфом и мгновенно отрезвленная катастрофой, теперь нуждалась в новом герое, новом мученике, и Адер, как никто другой, подходил на эту роль.
Кузов-катафалка, украшенный черными драпировками, был усыпан цветами — лилиями, розами, гвоздиками, их ароматы, смешиваясь с запахом ладана, витали в воздухе. За катафалком следовала вдова с детьми и президент Лубе, мэр, члены правительства. Их лица было серьезными, сосредоточенными, наверняка они в уме прокручивали траурные речи. Рядом шли представители дипломатического корпуса, генералы, ученые, артисты — весь цвет французской нации. Мы с Кованько шагали сразу за официальными лицами — тут был собственный порядок иерархии, который до нас донес специальный распорядитель.
Я понимал, что потерял не просто талантливого инженера, я потерял соратника, человека, который верил в мои идеи, который был готов идти за мной до конца. Адер ничего не боялся, для него не существовало слова «невозможно».
Церемония в Пантеоне была грандиозной. Его массивные колонны, строгие линии, величественные своды, расписанные фресками, создавали ощущение торжественности и вечности. Гроб Адера, покрытый трехцветным французским флагом, был установлен в самом центре, под куполом, где покоились величайшие сыны Франции. В воздухе витал тяжелый аромат благовоний, смешанный с запахом старого камня и человеческого пота. Звучала траурная музыка, орган наполнял зал глубокими, проникающими до костей аккордами, и каждое слово священника, его монотонный голос, казалось, лишь усиливал ощущение скорби.
После официальной части к кафедре вышел президент Лубе, его голос, до этого низкий, теперь звучал громко и четко, заполняя пространство Пантеона. Он говорил о Клемане Адере как о национальном герое, о его вкладе в науку, о его мечте, о его трагической гибели. В его словах звучала не только скорбь, но и призыв к единству, к продолжению дела Адера. Он говорил о будущем Франции, о ее величии, о том, что даже смерть не может остановить прогресс. Обещал назвать именем инженера один из центральных проспектов Парижа.
После президента подошла моя очередь. Я медленно поднялся на кафедру, чувствуя на себе сотни взглядов, устремленных на меня. Рядом встал переводчик. В этот момент я был не просто иностранцем, я был человеком, который стоял за идеями Адера, который верил в его мечту:
— Мы прощаемся с великим человеком, с провидцем, с тем, кто осмелился бросить вызов земному притяжению. Клеман Адер был не просто инженером, он был поэтом неба, который видел мир не таким, каким он есть, а таким, каким он должен быть. Его мечта — мечта о полете, о крыльях, способных поднять человека над землей — теперь принадлежит всем нам. Он погиб, пытаясь достичь этой мечты, но его смерть не будет напрасной. Его имя навсегда останется в наших сердцах, его идеи — в наших умах. Он показал нам путь, и мы должны идти по нему, несмотря ни на что. Пусть его душа покоится с миром, а его дух вдохновляет нас на новые свершения. Он верил, что небо не имеет границ, и мы — его наследники — докажем, что это правда.
Я закончил свою речь, и в зале повисла тишина. Затем раздались аплодисменты, сначала редкие, потом все более громкие, пока не превратились в оглушительный шквал. Я поклонился и, не оглядываясь, сошел с кафедры.
Французские власти, несмотря на все опасения и внутренние споры, все-таки решили произвести демонстрационный полет с французским флагом на баннере. Уцелевший второй «Авион», осмотрели техники, признали годным к полету. Полотно, шелковое, трехцветное, с золотыми лилиями, было сшито ночью в мастерской Парижской оперы. Я, конечно, предупредил о возможных авиационных эксцессах, ссылаясь на свой опыт в Берлине, где лишь чудо спасло меня от гибели, но властям нужна была демонстрация воли, символ того, что Франция не сдастся перед лицом трагедии.
И полет состоялся.
С погодой повезло — на следующий день после похорон установилась ясная, слегка ветренная погода. Мы с Кованько прибыли на Марсово поле, лично облазили 2-й Авион, все еще раз проверили. Центроплан был в порядке, механизм сброса баннера тоже работал безупречно. Ну а гарантий насчет мотора дать никто не мог — слишком несовершенными они еще были.
Я занял место в кабине, мотор самолета, словно чувствуя ответственность момента, завелся сразу, ровно, без сбоев. Разбег, отрыв, набор высоты — все шло штатно, без сучка и задоринки. Набрав высоту в сотню метров и покачав крыльями, я выпустил баннер. Французский флаг, огромный, развевался за самолетом, словно крылья, и толпа внизу, замерев на мгновение, взорвалась овациями. Я сделал «коробочку» — круг над Марсовым полем, демонстрируя устойчивость и маневренность аппарата. Флагу парусил, но терпимо — просто приходилось компенсировать снос по ветру ручкой. Затем, над центральной трибуной, где стоял президент Лубе, я отцепил баннер. Полотно, медленно, словно прощаясь, опустилось на землю, и сотни рук бросились к нему, пытаясь прикоснуться к символу новой эры. Я знал, что этот флаг тоже поместят в Пантеоне над могилой Адера.
