– Ты хочешь сказать, что она просто в открытую лжет? – увиливал Дарник, желая сильнее разговорить мирарха.
– Когда я спросил, на что она дальше рассчитывает, Лидия сказала, что не сомневается, что ты непременно станешь большим восточным царем или императором, и наш василевс будет принимать тебя с ней в Константинополе как равный с равными.
Князь внимательно прислушивался не столько к словам, сколько к голосу Леонидаса, пытаясь различить в нем какое-то осуждение или насмешку над глупыми женскими мечтами, но нет, в своем восхищении предприимчивой патрицианкой мирарх был, кажется, совершенно искренен. Наверно, в этом и была разность их оценки человеческих поступков – ромейского и словенского – то, что одному представлялось правильным, практичным, обоснованным, для другого выглядело расчетливостью, себялюбием и тщеславием. Выходит, столь симпатичная ему бабья блажь Лидии, с ее придуманным поклонением тем архонтам, кто хоть немного похож на бравого Одиссея, вовсе и не блажь, а хорошо продуманная стратегия! Ну что ж, прием на равных с василевсом можно когда-нибудь и устроить, что же касается остальных их отношений, то тут могут быть и некоторые неувязки…
На следующей, уже ночной стоянке Дарник приказал Афобию привести Евлу к своей колеснице, где он время от времени уединялся, чтобы просто поваляться на сложенном в ней княжеском шатре. Ромейка ожидала новой порции княжеских наставлений, поэтому при виде стоявшего и молчавшего возле двуколки князя сначала ничего не поняла и недоуменно огляделась, в сильном лунном свете не видно было ни мирарха, ни Корнея, даже Афобий куда-то исчез. И тут до нее дошло. В подтверждение своей догадки она быстро дотронулась до предплечья Дарника. Прикосновение сказало ей то, что не сказал князь. Распустив узел со спящей Ипатией, она передала ему дочь и полезла под полог колесницы. Потом приняла от него дочь обратно и отодвинулась в глубь повозки, давая место Дарнику.
Поспешность, с какой она хотела угодить и себе, и князю в любовных ласках, слегка мешала, но была при этом предельно открытой и трогательной. Евла словно наверстывала упущенное и хотела испытать все и сразу. Несколько раз ему даже хотелось сказать ей: обожди, не суетись, все успеем и попробуем. Но не говорил и подчинялся ей, не столько получая свое наслаждение, сколько радуясь ее лихорадочному восторгу и упоению. А еще был шепот любовных словенских слов: оказалось, что он здорово по нему соскучился, да и когда он был у него в последний раз: тервижка Милида, ромейка Лидия, молчаливая словенка Видана. За все время Евла лишь однажды выдохнула по-ромейски: мамочка, все остальные слова были словенскими, с легким ромейским акцентом, придававшим им особо милую выразительность. И надо было мне до сих пор столько выделываться – досадовал он сам на себя.
– А я знала, что что-то все равно будет, – снова и снова повторяла она. – Бог услышал мои молитвы!
В эту ночь он еще дважды садился на коня и дважды возвращался на свое маленькое лежбище: два на два с половиной аршина, где он вытянуться в полный рост мог только наискосок. Теперь же они отлично помещались там втроем. Даже кормление грудью Ипатии превращалось в некий дополнительный любовный обряд. Удивляло, что и с дочерью Евла говорила не по-ромейски, а по-словенски.
– Раз она здесь живет, значит, это должен быть ее первый язык, – объясняла Евла.
С каждым его приходом их объятия становились все более слаженными и приятными.
В ранней молодости ему приходилось любопытства ради считать, сколько любовных подвигов у него может получиться за ночь. Сейчас такой подсчет был невозможен – их любовные утехи не делились уже ни на день, ни на ночь. Все подчинялось ритму походных остановок. Дарник удивлялся сам себе: крайняя физическая истощенность от нескончаемой скачки вовсе не мешала ему снова и снова загораться любовной страстью, словно в нем одновременно было два разных тела: одно – до предела усталое, избегающее малейших лишних движений, другое – пылкое и ненасытное, готовое себя тратить и тратить. Права, наверно, была Евла: как забота о дочери давала ей новые силы, так и ему взорвавшаяся в теле страсть приносила особую выносливость.
Эти его исчезновения под пологом повозки, сопровождаемые всем понятными звуками, не остались незамеченными окружающими воинами. Корней, ухмыляясь, докладывал:
– Народ интересуется, чем ты таким питаешься, что на все это еще способен?
– Чего не сделаешь, чтобы послужить своим воинам наилучшим примером! – отшучивался князь.
Леонидас, тот тоже отмечал:
– Ты бы полегче с этими любовными утехами, а то до Хемода живым не доедешь. Сам же говорил, что во время похода тебя к женщинам всегда тянет меньше, чем дома.
– Я просто солгал. Ты даже не представляешь, как я люблю все время лгать, – улыбаясь своему мужскому счастью, говорил ромею Рыбья Кровь.
От их любовной неудержимости встревожилась, в конце концов, и Евла.
– Я боюсь, что все это у нас не к добру. Такое бывает только перед большой разлукой или перед чьей-то смертью. А у тебя разве такого предчувствия нет?
– Вот и проверим на прочность наших ангелов-хранителей! – В этом своем новом странном состоянии он готов был бросить вызов не только людям, но и богам.
8
О приближении Хемода возвестили черные дымы на горизонте.
– Это от их печей для выплавки металла, – объяснил князю Олята.
Миновав берег моря, они уже полдня поднимались на север вдоль правого берега Яика. Большая полноводная река в конце лета сильно обмелела, обнажив много маленьких песчано-галечных островков. Тугаи здесь были не столь пышные, как на Итиле. Чахлая растительность шла лишь по самой кромке воды.
Высланные вперед дозорные вернулись с ордынскими воеводами. Те, сдержанно поприветствовав князя и мирарха, глянули на камнеметные колесницы, коротко переговорили с Калчу и умчались восвояси.
– Что-то не так? – спросил Рыбья Кровь у тысячской.
– Поехали готовить нам встречу.
– Что случилось? – Князю не нужны были явные признаки, чтобы понимать, что не все в порядке.
– Каган с основной ордой ушел на север, – неохотно призналась Калчу.
– Ну и правильно. Коней чем-то кормить ведь надо, – вошел в положение князь. – Сколько осталось?
– Пять тысячских.
– А сколько ушло с каганом?
– Двенадцать.
– Вот вам и несметная орда, – сказал позже Дарник мирарху с Бунимом. – Всего-то и было, что восемнадцать тысяч, сейчас осталось пять. Как бы не пришлось дожидаться всего нашего войска.
Кутигурский стан встретил союзников приветливо, но без больших восторгов. В котлах кипело баранье мясо, по чашам разливали кобылье, козье и овечье молоко, на блюда выкладывали сыр и творог. Только до еды у походников мало у кого дошло. Заползали в указанные юрты, под повозки, под боковую тень от юрт и погружались в глубокий сон. На ногах держались только главные архонты – хотели прежде видеть противника. О нем напомнил звук дальней трубы.
– Начинается, – мрачно обронила Калчу.
По просьбе князя ему и десятку его спутников дали кутигурские шапки и кафтаны и подвели кутигурских коней – не стоило выдавать прежде времени появление нового войска.
Короткая двухверстная езда – и вот они у цели похода – Хемода. Действительно, остров, вернее, три острова и город на среднем из них, действительно весь покрыт белым металлом, из-за чего там, где на нем отражается солнце, почти нестерпимый блеск, действительно башен у города нет, да и стена не слишком высока, зато посреди города десятисаженная сторожевая вышка, с которой прекрасное наблюдение, наверно, до самого кутигурского стана, действительно в самом узком месте между воротами и берегом не менее двадцати сажен воды, действительно вдоль стены стояли длинные жерди с чем-то круглым наверху, очень похожим на детские головы. Чего прежде Дарник не мог представить, так это подъемного моста, который, по рассказу Оляты, от ворот достает до самого берега. Оказалось, что с берега к единственным воротам ведут мостки на железных сваях, а уже на них откидывается подъемный мост от ворот. Рыбья Кровь прикинул на глаз, сколько в таком городе могло находиться жителей, если там все дома в два-три яруса, получалось четыре-пять тысяч. Стало быть, воинов они могли выставить не больше полутора тысяч. В то, что каждый мужчина Хемода мог быть воином, князь не слишком верил: какому ювелиру после возни с крошечными камушками захочется портить себе руки тяжелым мечом или двуручной секирой!
