А потом мотор дал клина и перестал тянуть. Пых, пых, и дальше, судя по всему, бултых. Меня замотыляло из стороны в сторону, даже пару раз сбросило с курса. Я держался только мыслью, что до берега всего километра два-три, надо протянуть несколько минут, высота то есть! Просто потихоньку планирую. Или падаю? Хороший вопрос, ни разу не философский.
Я с ужасом считал, сколько я еще продержусь в воздухе, прежде чем рухну в море или на пляж (и еще неизвестно, что хуже), но уже показались скалы Дувра, над ними меня опять тряхнуло восходящим потоком.
Да так, что я взмыл над меловыми скалами и увидел за ними зеленые лужайки Норт-Даунс. Выше, выше, еще выше! Тянуть…
Две минуты! Всего две — и я над нормальной сушей! Поля, луга…
Теперь самое сложное — выбрать площадку для приземления и скинуть змейкой высоту.
Подо мной пронеслись какие-то дома, фермы, я выбрал лужок, начал на него заходить. А там коровы! Сразу не рассмотрел, а теперь уже поздно… Эх, мне бы гудок в самолет!
Впрочем, стадо заметив меня, дружно помчалось влево. А я дал крена и ушел вправо. Самолет коснулся травы колесами, дал козла, потом второго — скорость была все-таки великовата. Но ничего, приземлиться смог и даже ничего не сломал. Ни себе, ни самолету.
А от фермы уже бежали люди.
* * *
Я сидел в кабине, ощущая, как дрожь в руках постепенно утихает, а оглушительная тишина, сменившая рев заглохшего мотора, буквально давит на барабанные перепонки. Запах горелого масла и перегретого металла смешивался с невероятно густым, почти осязаемым ароматом свежескошенной травы и солеными брызгами Ла-Манша, который остался позади. Я медленно стянул очки, и посмотрел на коров, которые с флегматичным любопытством жевали жвачку, совершенно не осознавая историчности момента. Тишина длилась недолго, потому что со стороны ближайших фермерских построек, чьи добротные каменные стены виднелись за ровной изгородью, уже подбегала пестрая толпа народа, их голоса доносились до меня обрывками, сливаясь в нестройный гул.
Я с трудом перебросил затекшую ногу через борт кабины и спрыгнул на мягкий дерн, едва не упав от внезапной слабости в коленях после долгого напряжения. Толпа окружила мой побитый стихией аэроплан плотным кольцом, мужчины в кепках осторожно трогали полотно крыльев, женщины прикрывали рты ладонями, а мальчишки норовили заглянуть в самое нутро замершего двигателя. Вперед вышел грузный, широкоплечий мужчина в добротном сюртуке из грубого сукна, чье обветренное лицо и мозолистые ладони выдавали в нем человека, привыкшего к тяжелому труду на земле. Он остановился в паре шагов от меня, заложив большие пальцы за проймы жилета, и окинул мою фигуру, облаченную в кожаную куртку и перепачканные маслом штаны, внимательным взглядом.
— Джон Форман, местный арендатор этих земель. Они принадлежат его милости лорду Принстону, — представился он густым басом, в котором чувствовалась привычка распоряжаться. — А вы, должно быть, и есть тот самый русский граф, о котором трезвонят все газеты, граф ди Сан-Ансельмо?
Я невольно вскинул брови, удивленный тем, что в этой глуши, среди меловых скал и пастбищ, мое имя прозвучало так обыденно, будто я был местным почтальоном, а не первым человеком, перелетевшим пролив.
— Откуда вам это известно, мистер Форман? — спросил я, пытаясь стряхнуть с куртки налипшую пыль и оттереть очки от масла.
— Мы тут в Кенте не дикие люди, ваше сиятельство, — добродушно, но с легкой ноткой обиды ответил он, поправив воротник. — Газеты читать умеем, почту нам доставляют исправно, и вчерашние листки вовсю расписывали, как один отчаянный русский собирается на своем летающем аппарате пересечь канал именно в районе Дувра.
Я не смог сдержать улыбки и кивнул, подтверждая его догадку, что вызвало среди собравшихся настоящий взрыв эмоций.
— Да, это я, перелет завершен успешно, хотя мой мотор и решил уйти на покой чуть раньше, чем я планировал, — произнес я, и в тот же миг Форман обернулся к толпе, вскидывая руки вверх.
— Ура! — закричал он, и этот клич подхватили десятки глоток, после чего меня подхватили сильные руки фермеров и начали качать, подбрасывая к небу, которое еще полчаса назад было моей единственной опорой.
Когда меня, наконец, опустили на землю, слегка дезориентированного и окончательно оглохшего от криков, я спросил Формана о возможности найти ночлег, так как силы мои были на исходе.
— О чем речь, ваше сиятельство, остановитесь у меня на ферме, места хватит, а гостеприимство у нас в Кенте не хуже лондонского, — уверенно заявил он, распорядившись, чтобы аэроплан на руках оттолкали к его дому.
Мужчины дружно взялись за конструкцию, бережно перемещая мой аппарат по полю, словно это была драгоценная реликвия, а не куча дерева и перкаля. Праздник начался стихийно, столы выносили прямо во двор фермы, застилая их грубыми льняными скатертями, и вскоре вся округа наполнилась ароматами жареного мяса и свежего хлеба. Джон Форман, как выяснилось, был вдовцом, но хозяйство в его доме вели две взрослые дочери, настоящие красавицы с крепкими фигурами и здоровым румянцем на щеках. Старшая, Сара, обладала копной каштановых волос, веснушек и смотрела на мир с веселым вызовом, в то время как младшая, Элизабет, отличалась более мягкими чертами лица и золотистыми локонами, выбивавшимися из-под чепца. Обе они были одеты в традиционные платья с тугими лифами, которые подчеркивали их статность, а глубокие декольте, едва прикрытые легкими косынками.
Двор быстро заполнился соседями, пришедшими поглазеть на «летающего графа», и вскоре в воздухе зазвенели кружки с темным, густым элем, а на тарелках горой выросли куски сочного ростбифа и пастушьего пирога — запеченой картошки с фаршем. Форман, восседавший во главе стола, сообщил мне, что последний поезд на Лондон уже ушел, а следующий будет только завтра в обеденное время, так что торопиться было некуда.
— К завтрашнему дню здесь наверняка соберется вся столичная пресса, — заметил он, протягивая мне кружку пива. — А пока нам нужно известить мир, что вы живы и здоровы.
Я взял обрывок бумаги и набросал короткие тексты телеграмм для ведущих изданий, включая «Таймс» и «Дейли Мейл», указав точные координаты своего приземления и адрес фермы Формана. Еще одну телеграмму я отправил на французский адрес Кованько. Мальчишка-посыльный тут же умчался в сторону ближайшего телеграфа, а я, наконец, смог расслабиться, чувствуя, как хмельной эль приятно растекается по жилам, снимая остатки стресса. Дочки Формана подсели ко мне с двух сторон, их близость и запах полевых цветов, исходивший от одежды, действовали на меня опьяняюще. Сара со смехом подливала мне пива, а Элизабет, касаясь своим плечом моего, спрашивала о том, не страшно ли было лететь над бездной, где только чайки могли составить мне компанию.
Вечер опускался на Кентские холмы, окрашивая небо в пурпурные и золотистые тона, во дворе заиграла скрипка, и начались танцы, в которых участвовали все от мала до велика. Я отдыхал душой, чувствуя себя невероятно комфортно среди этих простых, искренних людей, чьи интриги ограничивались лишь спорами о цене на зерно или видами на урожай хмеля. В ответ на их расспросы я начал рассказывать о своем прошлом, которое теперь казалось мне сном из другой жизни, далекой и суровой. Я пересказывал им истории о бесконечных просторах американского фронтира, где закон часто заканчивался там, где начиналась прерия, и где верный револьвер на поясе был единственным гарантом безопасности. Мои слушатели замерли, когда я описывал пыльные улицы маленьких городков, выжженную солнцем землю и лихорадочный блеск в глазах людей, одержимых поисками золота в холодных ручьях Клондайка. Я говорил о кострах под звездным небом, о предательстве и верности, о том, как металл меняет человеческие судьбы, превращая бедняков в королей и наоборот.
Мой голос звучал негромко, но в наступивших сумерках его слышали все, и даже старые фермеры перестали стучать кружками, завороженные картинами далекого мира, который я рисовал словами. Я уже заметно захмелел, и когда звезды окончательно заняли свои места на небосклоне, Сара и Элизабет подхватили меня под руки, чтобы проводить в отведенную мне комнату на втором этаже дома. Мы поднимались по скрипучей деревянной лестнице, и я невольно обеих прихватил за попка. На что они только весело рассмеялись.
