В комнате пахло сушеной лавандой и свежим сеном, большая кровать с высокой периной манила своим уютом, обещая долгожданный покой. Элизабет поправила подушки и с улыбкой пожелала мне доброй ночи, задержав свою руку в моей чуть дольше, чем того требовали приличия, после чего вышла, тихо прикрыв дверь.
Однако Сара осталась, она не спешила уходить, медленно развязывая ленты своего чепца и отбрасывая его на стул, ее взгляд стал томным и глубоким в свете единственной свечи. Она подошла ко мне вплотную, и я почувствовал жар ее дыхания, ее пальцы ловко расстегнули верхние пуговицы моей куртки, проникая под ткань и касаясь кожи. Платье Сары, и без того не слишком скромное, скользнуло вниз с ее плеч, открывая взору пышную грудь с темными сосками, которая тяжело вздымалась от частого дыхания. Мы повалились на мягкую перину, и мир окончательно перестал существовать, сузившись до размеров этой комнаты, до вкуса ее губ, пахнущих элем и медом.
Награда нашла героя!
Глава 8
Ее величество королева Виктория меня разочаровала. Нет, я не испытывал иллюзий относительно абсолютной добродетели или неземной мудрости монархов, но та спесь и высокомерие, которая мне была продемонстрирована, заставила пожалеть о том, что я вообще согласился на перелет через Ла-Манш в Англию.
Торжественный прием в Виндзоре оказался общим. Вместо ожидавшейся мною приватной аудиенции или хотя бы камерной встречи, я очутился в толпе таких же гостей, как и я сам. Помимо меня были приглашены члены Королевского авиационного общества: лорд Баден-Пауэлл, Эрик Брюс и другие фанаты небы, чьи лица светились энтузиазмом и предвкушением. Да, с ними перед приемом мы очень душевно поговорили, я поделился секретами пилотирования, конструкции самолета — все-равно утаить это все невозможно. Меня даже приняли в почетные члены общества. Но простите, какое отношение они имели к первому полету? Никакого. Все это были в основном фанаты дирижаблей, до появления Авиона некоторые из них вообще отрицали возможность существования летающих аппаратов тяжелее воздуха. Целые монографии писали. Теперь, конечно, резко перековались…
Тем не менее их позвали вместе со мной, правда орденом Бани наградили только меня. Нас всех, «покорителей неба» или тех, кто себя к таковым причислял, подпускали поцеловать ручку королеве через одного, и даже пришлось ждать в небольшой очереди. Каждый шаг по мраморным полам, каждый миг ожидания в этой пестрой толпе, лишь усиливал мое ощущение чужеродности и скрытой враждебности этого мира.
Пока я ждал своей очереди, рассматривал прием, на котором присутствовали все ключевые фигуры британского истеблишмента. Их мундиры, усыпанные орденами, и вечерние платья, расшитые драгоценными камнями, создавали ощущение незыблемой власти и богатства. Премьер-министр Маркиз Солсбери, высокий, с надменным лицом и внимательными глазами, неторопливо беседовал с кем-то возле трона. Его фигура, словно высеченная из камня, излучала спокойную уверенность, привычку к власти, но в то же время я чувствовал в нем скрытую усталость, бремя ответственности, лежащей на его плечах. Министр колоний Джозеф Чемберлен, напротив, был более подвижен, его взгляд скользил по залу, цепляясь за лица, оценивая и взвешивая каждого. Он казался более прагматичным, более энергичным, чем его премьер, человеком, который не привык откладывать дела в долгий ящик. Ну и более молодым.
Торжественный прием во дворце, с его сверкающими люстрами, шелковыми драпировками и золоченой лепниной, должен был символизировать незыблемость Британской империи, ее мощь и величие, но для меня он казался лишь пышной декорацией, за которой скрывалась обыденная борьба за власть и влияние.
Королева Виктория, когда я, наконец, подошел к ней, сидела на небольшом троне, вся в черном траурном платье, ее лицо было отекшим и утомленным. Маленькая, почти незаметная, она казалась символом уходящей эпохи, живым воплощением старого, уходящего мира. Ее взгляд, бесцветный и равнодушный, скользнул по мне, не задерживаясь. Она произнесла буквально два слова, дала руку для поцелуя, Солсбери вручил мне орден, поздравил. Сказал, что нам надо переговорить после приема и торжественного ужина, я разумеется, согласился. Таким людям не отказывают. После чего уступил место у трона следующему в очереди.
* * *
На торжественным ужине опять присутствовал один я от лица всей русской делегации. Ни Муравьева, ни Кованько. Хотя обы прибыли в Лондон, о них сообщили в министерство двора. Но нет, приглашение выдали только мне. Министр иностранных дел явно обиделся. Он еще не отошел от тяжелых парижских дел, а тут новый удар — англичанка гадит. Кованько же обижаться времени не было — он с техниками отправился на ферму Формана за самолетом. Авион Адера надо было осмотреть, поставить новый мотор и погрузить на грузовую платформу поезда, что шел до ближайшего торгового порта. Заодно Александр Матвеевич повез бархатную коробочку с бриллиантовым браслетом Саре. Его я купил перед приемом и попросил полковника тайно вручить девушке. Мне было очевидно, что с Сарой мы уже больше не увидимся, хотелось как-то отблагодарить за чудесную ночь…
Но и Кованько и Муравьев мало что потеряли. Торжественный ужин прошел все также натужно и без души. Формальные тосты, поздравления и вот королева Виктория, встает, мы тоже подскакиваем, после чего он ни говоря не слова уходит. Я же, глядя на ее удаляющуюся фигуру, чувствовал лишь легкое облегчение. Чем меньше таких формальностей, тем лучше.
Но и после ее ухода, увы, атмосфера не стала более живой. Все очень чопорно, пафосно. Разговоры все какие-то неживые, бесконечный смол-толк. Как в том анекдоте — нельзя разговаривать с незнакомыми о Боге, деньгах и сексе. Боже, как меня затрахали эти дешевые разговоры…
Ключевая встреча состоялась с Солсбери уже в курительной комнате после ужина. Это было большое, но уютное помещение, с горящим камином, и картинами на стенах, изображающие сцены охоты, старинные пейзажи… Все это создавало атмосферу уединения и конфиденциальности. Премьер-министр, неторопливо потягивая коньяк из хрустального бокала, внимательно слушал мои общие фразы о перспективах авиации, о технических новшествах, которые я привез с собой. Потом перешли к политике. Он осторожно, словно опытный рыбак, забрасывал удочки, пытаясь выяснить степень моего влияния при русском дворе, уточнить позиции по Китаю. Его слова были вежливы, но в то же время холодны и расчетливы, каждое из них имело свой скрытый подтекст. Маркиз был человеком старой школы, привыкшим к тонкой дипломатической игре, где прямота считалась слабостью.
На встрече присутствовал и Чемберлен. Как только премьер откланялся, пошел более прямой и откровенный разговор.
— Маркиз Салсбери является сторонником концепции «блестящей изоляции»,— пояснил он мне, раскуривая сигару. — Он считает, что Британия должна стоять в стороне от европейских дел и просто доминировать на море. Наше главное богатство — это колонии и морская торговля. И пока им ничего не угрожает, мы не станем вмешиваться в европейские проблемы.
Что же… Это было обнадеживающе.
— Китай же входит в зону ваших интересов?— прямо спросил я, глядя ему прямо в глаза, стараясь понять его истинные мотивы. — Не может быть такого, что вы не озабочены ситуацией вокруг ихэтуаней?
— Мне поступали тревожные сведения на этот счет,— согласился Чемберлен, его лицо стало чуть более серьезным. — Но наши возможности там ограничены. Сейчас наши главные силы сосредоточены на других направлениях.
Он не стал вдаваться в детали, но я прекрасно понимал, о чем идет речь. Чемберлена больше волновала проблема Трансвааля и Оранжевого государства. Назревала война, к которой английское общество относилось весьма поверхностно — шапками закидаем. Причина конфликта была понятно — буры считали, что они независимые, а Британия, конечно же, что является их сюзереном, а тамошние жители — просто строптивые вассалы. Но дело было, конечно, не в суверенитете или вассалитете, а в золоте. В Трансваале нашли крупнейшее в мире месторождение желтого металла — Витватерсранд. И лондонский Сити, эта ненасытная акула мирового капитализма, жаждал контроля над этим ресурсом. Раз уж мы прохлопали Аляску и Клондайк, так отыграемся в южной Африке.
