Вчера воевода-помощник Корней сообщил, что ратники уже перестали его называть Дарником Хитрым и снова вернулись к старому прозвищу — Дарник Рыбья Кровь. От приятных воспоминаний насчёт своей хитрости князь улыбнулся. Когда по весне херсонский мирарх Леонидас и хазарин-иудей Самуил на берегу Сурожского моря едва ли не пинками побуждали его отправляться за Итиль-реку побеждать хищных кутигуров, они, наверно, и в самом кошмарном сне не могли предположить, чем это обернётся. Неосторожно согласились даже с тем, чтобы он со своими словенами мог остаться потом княжить в этих степях.
— Давай-давай, делай что хочешь, только быстрей возглавляй войско и иди побеждай орду, как ты это умеешь.
Кутигуры же вместо того, чтобы отчаянно сражаться с вторгнувшимся к ним шеститысячным словено-ромейско-хазарским войском, попросили у него помощи, дабы вызволить из хемодского плена триста своих детей. А он человек уговорчивый: что его просят, то он и делает. Больше всех результатом недоволен был хазарский визирь-казначей Буним: за что платить словенскому князю и его ратникам тридцать тысяч дирхемов, если всё ограничилось всего двадцатью пятью трупами в их союзном войске? А с другой стороны, как не платить, если набег кутигуров на Хазарию предотвращён и обойдённый вознаграждением князь мог уже сам объединиться с полюбившими его ордынцами? Чтобы прижимистому визирю было не так обидно, Дарник умудрился точно так же слупить оплату за свои ратные труды и с кутигуров за освобождённых детей, и с осаждённого Хемода за то, что полностью его не разрушил. Первые заплатили овцами, коровами и юртами, вторые — дирхемами, малахитовыми вазами и строительными брёвнами. За что его, князя, и прозвали тогда Дарником Хитрым. Ведь никогда ещё ни один воитель-наёмник не получал столь великой добычи за столь малые ратные усилия!
Внизу, на первом ярусе, послышалось какое-то движение, будто кто-то тащил что-то тяжёлое. Там располагалась гридница [1] на шестерых караульных. Один из них обычно устраивался на полу поперёк входной двери, чтобы снаружи никто не мог незаметно войти, а остальные с удобствами отсыпались на тюфяках на широких лавках гридницкой.
В ночной тиши самый тихий звук возрастал втрое. Вот прошли осторожные шаги, остановились, что-то прошелестело, ещё шаги и скрип входной двери. «Куда это он?» — подумал князь. Малую нужду справляли в поганое ведро прямо в гридницкой и только по большой выходили во двор. Наверно, тот, кому приспичило, просто оттянул лежащего на полу в сторону от двери. У них там всегда кроме очага горел масляный светильник, чтобы сподручней было зажигать свечи на княжеском верху. И в щели откидной двери на верхнем ярусе постоянно виднелась тонкая полоска слабого света. Но сейчас из этой щели вдруг полезли вверх струи дыма. Пожар!
Рыбья Кровь вскочил и кинулся к двери. Едва приподнял её, как лицо обдало дымным жаром. Внизу горела большая куча соломы. Прикрыв дверь, он глянул в сторону оконцев — маленькие, но протиснуться можно. А с сундуками что? В одном находилась княжеская казна, в другом — свитки и книги на словенском и ромейском языках, все их быстро не выбросишь! Он ещё раз глянул в приоткрытую дверь. Наибольшее пламя было у основания лестницы, до лавок с караульными оно ещё не добралось. Решившись, он схватил какую-то тряпку и, прикрыв ею лицо, в два прыжка сиганул по лестнице вниз.
Горе-караульные продолжали спать. Одного пнув ногой, второго скинув с лавки, в остальных запустив, что попало под руку, Дарник подхватил поганое ведро и выплеснул его на огонь, следом пошла в ход братина с остатками кваса. Всё вокруг ещё больше окуталось дымом. Подхватившиеся гриди кожухами и одеялами стали помогать князю сбивать пламя. В распахнутую дверь заскакивали уже наружные охранники. В десять взмахов пожар был потушен. Сильно обгорела лишь лестница и часть стены рядом с ней.
Явившийся в полушубке, надетом на голое тело, Корней сразу принялся выяснять причину пожара. Пепел от соломы ясно указывал на место возгорания.
— Это кто догадался прилечь возле лестницы?!
Грешили на караульного, что спал поперёк входной двери, но тот ничего не помнил, мол, мне хорошо было и на кошме возле двери, хотя Дарник видел, что он спал чуть в стороне от двери или его действительно кто-то туда оттащил. При разбирательстве все шестеро были на месте. Князь попытался вспомнить, сколько караульных было в гридницкой, когда он туда спрыгнул, но точно сказать не мог, сам про поджог ничего не говорил и даже Корнея осекал, когда тот пару раз высказал такое предположение. Караульные со страхом ждали наказания, но Дарник остался весьма доволен собственным геройством при тушении, поэтому был само великодушие:
— На три месяца всех в углежоги, а там посмотрим, что с вами дальше.
Позже, когда все немного успокоились и разошлись по своим делам, он наедине всё же признался воеводе-помощнику:
— Да, поджог был, но говорить о нём никому не смей. Князя поджигать не могут, это может быть только случайная оплошность. Выясняй втихаря.
Корней утвердительно кивнул — тайное дознание было его любимым занятием.
Воеводы один за другим прибывали к месту пожарища и облегчённо выдыхали, видя, что всё закончилось пустяком. Появилась и Евла, ромейка-тиунша над княжескими ткацкими и швейными мастерскими. Близко не подходила, издали сделала князю знак — провела пальцем по подбородку, что означало: давай встретимся в Корзине. «А почему бы и нет?» — подумал он и утвердительно дотронулся рукой до усов, усмехаясь сам себе: ведём себя ну точно деревенские подростки, чтобы родичи вокруг не догадались.
Назначив новой шестёрке караульных приводить хоромы в порядок, Рыбья Кровь в сопровождении ромея-оруженосца Афобия и телохранителя-лура направился в Петлю.
Трёхтысячный Дарполь медленно просыпался. Зажигались в избах и Длинных домах светильники и лучины, в конюшнях и хлевах слышалось тяжёлое топтание скотины, в юртах, в крытых войлочными полостями палатках и «корзинах» позванивала посуда и курился плотный дымок. В этом месте Яик делал почти полную петлю, охватывая своим руслом участок земли две версты на полторы. А на перешейке получившегося полуострова как раз и находилась новая столица князя Дарника, прямоугольник двести пятьдесят на сто пятьдесят сажен. Двое ворот в крепостном валу вели на запад в открытую степь, двое других — на восток в Петлю.
Конь, словно понимая настроение хозяина, двигался шагом, не менее догадливые Афобий с луром тоже чуть поотстали, гадая, куда именно они едут: в Затон к корабелам, на Стрельбище или в Корзину. К их удивлению, князь миновал все три нужных тропы, выбрав просто противоположный край Петли, дабы спокойно по дороге всё обдумать.
Неудавшийся поджог не столько злил, сколько раздражал своей дуростью. Это какими же глупцами надо быть, чтобы в этом краю, оторванном от больших селений на четыреста — пятьсот вёрст, избавиться от своего предводителя? А может, это совсем и не дурость, а точный расчёт: убить князя, дограбить Хемод и преспокойно с новым богатством вернуться в Хазарию? Слегка озадачивало то, что поджигатель или поджигатели нарочно подгадали момент, когда в хоромах не оказалось Милиды с Альдариком. Не исключено, что кто-то имел свои виды и на его юную жену. Нет, определённо нужно было найти поджигателя. Однажды ещё в лесном Липове его уже пытались подстрелить отравленной стрелой. Тогда лучника не нашли, все свалили на одного из безумцев, что время от времени объявляли ему кровную месть. А может, и там была попытка остановить его тогда ещё воеводское возвышение?
Сзади послышался конский топот, это был глава городского гарнизона Гладила. Проспав пожар княжеских хором, тысяцкий хотел оправдаться важными сообщениями.
— За ночь из оружейницы третьей хоругви украли все наконечники для стрел… — начал воевода и чуть замялся.
— Ну! — потребовал князь.
— Найдена ещё одна разделанная корова без шкуры с клеймом.
Шкура с клеймом указывала на принадлежность коровы той или иной хоругви.
