В конце, напротив выхода, висело старое зеркало. На секунду он увидел там своё отражение — бледное, уставшее, будто немного прозрачное. На стекле проступала тонкая царапина, изогнутая спиралью — почти такая же, как на той странной схеме в журнале.
Он стоял, не двигаясь, глядя, как лампа над головой мигает, бросая на лицо странные тени, пока коридор не погрузился в полумрак.
«Слухи — самое быстрое оружие, — подумал он. — А я уже в прицеле».
Глава 21
Кабинет был полон зыбкого, мутного света, словно внутри стояли аквариумы с медленно покачивающимися зелёными водорослями. На потемневших стенах отражались длинные, трепещущие полосы от одинокой лампы под потолком — полосы жили своей жизнью, колыхались, как тени корабельных снастей в штормах. Воздух здесь был густым, вязким, пропитанным запахом карболки, разбавленной сыростью деревянных полов, в трещинах которых прятались тени прошлых дней.
Где-то за тонкой перегородкой коридора, где тускло маячил квадрат мутного окна, донёсся короткий, глухой кашель — и шаги, шаркающие, осторожные, уходящие вдаль, растворились в темноте. Щёлкнула, захлопнулась дверь, будто кто-то неосторожно выпустил из рук тяжёлую доску, и кабинет погрузился в настороженную тишину.
Феликс медленно снял перчатки — кожа прилипла к ним от долгой работы, и в движении была усталость, неприкаянность, почти морская задумчивость. Он бросил перчатки в таз с мутной, серо-молочной водой. Пена дрожала на поверхности, будто от ветра. Он вытер руки о полотенце, но пальцы всё равно оставались влажными, дрожащими, будто с них никак не смывалась усталость дня.
Сквозняк осторожно пошевелил занавеску — тонкую, серую, с кружевной каймой, — и тени вновь задвигались по стенам, словно ждали команды отправиться в плавание. Феликс уже тянулся к выключателю, когда в коридоре раздался стеснительный, боязливый стук — так стучат только те, кто не хочет беспокоить и в то же время надеется, что им откроют.
— Да, — отозвался он, не меняя интонации, ровно, будто говорил с волнами.
Дверь осторожно распахнулась, и в тусклом проёме появилась Анна Сергеевна. Она казалась чуть выше обычного — возможно, из-за тяжёлого, почти траурного платка, туго завязанного под подбородком. Её глаза в полумраке казались беспокойными, мокрыми, словно из-под ресниц вот-вот скатится капля. В руках — сумка, маленькая, замятая, прижатая к груди так, будто она могла защитить её от любой беды.
— Товарищ Серебряков, можно на минутку?
— Уже почти закрываемся, — устало, по-морскому негромко, словно сквозь штиль, произнёс он.
— Нет, я… — Анна Сергеевна шагнула вглубь кабинета, и тень от неё упала на стены длинной полосой. Сумку она прижимала крепче, почти с испугом, губы её дрожали. — Это не про зуб. Это про мужа.
— Что с ним?
— Болит челюсть. Набухло вот здесь, — её рука дрожащим жестом скользнула к щеке, пальцы остановились под скулой, где, должно быть, уже натянулась кожа. — Он не ест, не спит… А к врачу идти боится.
В кабинете стало ещё тише — даже капля где-то в раковине вдруг решила больше не падать. Феликс поднял брови.
— Боится? Почему?
Анна метнулась глазами к двери, на мгновение показалось, будто она сейчас бросится бежать обратно в коридор, но осталась. Её голос стал почти неслышным, шёпотом, который смешался с дыханием пыльных углов:
— Он на заводе слово сказал неосторожное. Теперь боится, что за ним придут. А боль — сильная. Может, вы посмотрели бы?
За окном тихо оседал снег, лип к раме, по стеклу ползли размытые полосы, будто кто-то снаружи водил по ним ладонью. Окно давно запотело, за ним угадывалось тусклое марево фонаря, будто далёкий остров.
Феликс молчал, ощущая, как внутри разрастается тяжёлое, колючее чувство. В кабинете пахло сырой древесиной и страхом.
— Здесь я не могу, — наконец сказал он, сдерживая себя, чтобы не прозвучать слишком резко. — Без карточки, без направления…
Анна его перебила, и в её голосе прозвучало что-то отчаянное, как в ночной тишине дальний сигнал с корабля:
— Я прошу неофициально, — сказала она. — Никто не узнает. Мы… недалеко живём. Прачечная заброшенная есть, у старого корпуса. Там тихо. Вы только гляньте.
— Прачечная, — медленно повторил он, будто пробуя слово на вкус, как воду из реки перед долгим переходом. — Это где за котельной?
— Да. Сегодня. Хоть на пять минут, — и рука её сжала сумку так крепко, что побелели костяшки.
Он провёл ладонью по лбу, чувствуя, как прилипла к виску полоска волос. Сквозняк холодил кожу. Сердце било тревожный ритм.
«Это же безумие. Если Клавдия узнает — конец всему. Но если не пойти… она будет винить себя, если мужу станет хуже. Абсцесс без дренажа — гной уйдёт в кровь, сепсис…».
— Он опасается врачей, — сказала Анна, едва слышно, голос её будто прятался в складках платка. — Говорит, всех, кто болтает, потом куда-то увозят.
В ламповом свете её лицо было почти прозрачным, тени падали под глазами и на шею, углублялись в ямочку у ключицы. Феликс посмотрел мимо неё, куда-то в угол, где блики от воды на стене плясали, как тени на речной глади.
— Не всех, — отозвался он, сухо, как будто в горле вдруг появилась пыль.
— Может, и не всех… Но… вы же не из таких. Я вижу, — голос её окреп, в нём вдруг появилась надежда, хрупкая, как первый лёд на луже.
Феликс не сразу нашёл, что ответить. Его взгляд скользнул вниз, к рукам — они снова дрожали, хоть он и сжал их в замок. Казалось, в пальцах ещё оставалась тёплая тяжесть чужого страха.
— Вы ошибаетесь, Анна Сергеевна. Я как раз «из таких». Только аккуратных, — сказал он, и голос его стал тише, чем обычно, будто он разговаривал не с ней, а с собственной усталостью.
Она подошла ближе, шаг — почти скользящий, платок сдвинулся, открыв тонкую полоску волос у виска.
— Вы добрый человек. Я это знаю.
Он коротко вздохнул, губы его сложились в кривую полуулыбку.
— Добрый — не значит глупый.
— Пожалуйста… Я не прошу бесплатно. Я… — Анна суетливо полезла в сумку, шум застёжки прозвучал в кабинете громче, чем шаги по линолеуму. Она вынула узелок — тугой, клетчатый, пахнущий деревней. — Тут сахар… немного сала. Мы из деревни, только что привезли. Возьмите.
— Уберите, — коротко бросил он, словно острая заноза попала под кожу.
— Возьмите, — с неожиданным упрямством повторила она. — За риск.
Он посмотрел на неё — как будто видел впервые. Тусклый свет лампы цеплялся за усталое, истончившееся лицо, за красноту вокруг глаз, за тонкую синюю венку, проступившую на шее под платком.
— Ладно, — произнёс Феликс так тихо, что слова будто растаяли в сыром воздухе. — После смены. Но чтоб никто. Ни слова.
Анна выдохнула, едва слышно — будто до этого момента держала в себе всю свою деревенскую зиму, и теперь впервые позволила ей выйти наружу. Её плечи опустились, глаза заблестели по-новому.
— Спасибо, товарищ Серебряков. Я никому, честное слово, — выдохнула она и, прижимая всё тот же узелок к груди, почти неслышно выскользнула за дверь. Она закрылась мягко, как за шиворотом утихает шторм.
Феликс остался у кресла, ладонь всё ещё на подлокотнике, спина напряжена — будто он не отпускал, а держал себя в этом кресле, чтобы не утонуть в усталости. Окно мутнело, в нем белым плясал снег, под лампой висел тяжёлый, вязкий свет.
«Прачечная… чёрт возьми, — пронеслось у него в голове. — Это уже не просто помощь. Это нарушение правил. А правила тут — словно волчьи ямы, не видно, где провалишься».
Он сел, тяжело опуская голову на грудь, пальцы впились в колени, мысли мешались с хрустом суставов. В ушах шумела кровь, за спиной всё ещё пахло Анниной тревогой и дёрганым движением её руки.
Дверь вдруг открылась снова, бесшумно, без предупреждения, и тишина треснула, как тонкий лёд.
— Живой тут? — прокатился знакомый голос, бодрый, со смешком, как если бы кто-то стучал ложкой по кастрюле.
В дверях появился Игорь Павлович — с ведром в руке, в поношенном халате, по-полевому деловой. Глаза его светились, как у старого пса, почуявшего знакомый запах.
