— Опять застрял после всех? — спросил он с лёгкой усмешкой.
— Убираю, — коротко бросил Феликс, едва повернув голову.
— Убираешь… ага, — с сомнением покосился Игорь, ставя ведро у стены. — А я смотрю: ты всё один. Как будто совещания с самим собой проводишь. — Он отряхнул руки о полы халата, тянул фразу с ленивой привычкой человека, которому давно всё ясно. — Клавдия тебя не трогала сегодня?
— Нет, — просто ответил Феликс, не поворачиваясь.
— Ну и слава Богу, — сказал Игорь, облегчённо. — А то она с утра как на взводе, снабжение опять задержали, с бумагами возится, ругается на всех подряд.
Феликс кивнул рассеянно, взгляд блуждал по полосам света на стене.
— Игорь, скажите… — начал он, собирая мысли, — а вы про врача того, старого, ещё рассказывали? Который чертежи оставил…
— А, про чокнутого? — Игорь сразу оживился, глаза его заблестели, на лице вспыхнула охотничья искорка. — Был такой, да. Всё твердил — «будущее рядом». Говорил, через двадцать лет у всех зубы железные станут, как у рыб — прямо чешуёй. Мы тогда смеялись, а он, бывало, обижался, днями ходил как тень.
— И что, чертёж сохранился?
— Кто ж его знает, — пожал плечами Игорь, поднимая ведро, в котором плескалась вода. — Говорили — в архив забрали. А может, Клавдия припрятала, она тогда ещё медсестрой была. Да ты не бери в голову. У нас тут таких «пророков» видимо-невидимо. Один даже уверял, что через воздух можно… голоса передавать.
Феликс не улыбнулся, в уголках его губ затаилась тень — не весёлая, а скорей настороженная.
— Через воздух… — тихо повторил он, будто пробуя странное слово на вкус.
— Ну да! — хмыкнул Игорь. — Радио ж потом появилось, вот тебе и пророк. Всё вокруг чудеса, а мы… как в тумане.
Он присел на край стола, устало покачал головой, глядя куда-то в пространство, будто ожидал услышать, как трещит эфир.
— А ты чего спрашиваешь-то? — вдруг насторожился он, поворачиваясь к Феликсу.
— Просто любопытно, — почти шепотом.
— Осторожней с любопытством, — ответил Игорь, поднимаясь, взяв ведро одной рукой. — Оно тут, как насморк: подхватишь — потом не избавишься.
Он двинулся к двери, тени за его спиной смешались с отблесками света.
— Ладно, доктор будущего, — бросил Игорь через плечо, усмехаясь коротко, как умеют те, кто слишком долго работает ночами. — Не засиживайся.
Когда за ним закрылась дверь, тишина в кабинете снова потекла по стенам вязкой рекой. Феликс стоял посреди комнаты, затем шагнул к самому дальнему шкафу — тому, где под свёрнутым полотенцем был припрятан штифт. Открыл дверцу, заскрипела петля. Достал штифт: металл — неяркий, тёплый, будто он не из стали, а из какой-то старой кости. На поверхности слабый, тусклый блеск — живой, упрямый, как взгляд старого человека, пережившего не одну войну.
«Если этот врач и вправду был… может, он тоже появился здесь, среди этих стен, среди этого влажного, замёрзшего воздуха. Или откуда-то ещё», — промелькнула мысль, как шёпот за тонкой перегородкой.
Феликс провёл пальцем по штифту, почувствовал холод, сразу липнущий к коже, спрятал его обратно, аккуратно прикрыл шкаф, как будто закрывал важную главу, которую никто не должен читать.
Он на секунду замер, затем щёлкнул выключателем — свет в комнате исчез, стены слились с тенью. Но почти сразу рука потянулась обратно, снова вспыхнула лампа — на миг, на одно короткое «проверить». Всё тот же шкаф, стол, кресло, вода в тазу, неровный прямоугольник окна. Всё по-настоящему. Всё, как и было. Феликс выдохнул, снова погасил свет.
В окне — снег, тяжёлый, серый, будто кто-то медленно рвёт старую вату. Свет отражается в стекле, в нём двойник — его собственная фигура, чужая, замерзшая, с потемневшими глазами. За спиной — стена, впереди — только ночь.
«Прачечная. Полчаса пути… — стучит в висках. — Сумасшедшее решение. Безумие».
Он опустил голову, взял халат, набросил его небрежно, выскользнул из кабинета, словно из своей старой кожи.
В коридоре горела одна-единственная лампа, свет у неё был тусклый, медовый, как в полузабытых деревенских избах. Внизу, в густой тени, мелькнула фигура — высокое, нервное пятно: Клавдия, кажется, разговаривала с кем-то у раздевалки. Феликс на вдохе затаился, прислонился к стене. Голоса внизу обострились, будто всё здание подслушивало.
— Да, я видела, — прозвучал голос Клавдии, строгий, отрывистый. — После смены кто-то остался. Проверю.
Он сделал шаг назад, пятясь, чувствуя под пальцами холодную стену, сдвинулся к другой лестнице, туда, где воздух был глуше и пахнул сыростью.
«Ещё не поздно. Можно отказаться, — мелькнуло в голове, липкое, спасительное. — Сказать, что не смог. Что испугался. Никто бы не осудил».
Но в памяти уже звучали шаги Анны — осторожные, быстрые, полные тревоги, как весенний ручей ночью. И стало ясно: пути назад больше нет.
Он выскользнул через чёрный ход. На улице сразу ударил мороз, воздух обжёг лицо, за воротник набилась ледяная свежесть. Снег под ботинками хрустел так громко, что казалось — его шаги слышит весь город.
Глава 22
Коридор — длинный, пустой, как недописанная строка, — тянулся в полумраке, пахнущем лекарствами и старой известкой. Где-то за тонкой перегородкой едва слышно кашляли, сипло и глухо, как будто под водой. Далеко, почти на границе слуха, шуршали тапки: санитар возился с ведром, время от времени что-то клацая по кафелю, будто музыка для забытых стен.
Феликс двигался медленно, не торопясь, словно каждое движение нужно было согласовывать с этой новой, тревожной тишиной. Руки глубоко в карманах — не для тепла, а чтобы никто не заметил, как они дрожат, будто пальцы предавали его, выдавая всё, что было не сказано вслух. Свет под потолком мигал: то вспыхнет слишком ярко, то тускнеет, будто лампы тоже чего-то боятся, вместе с ним.
У самого конца коридора, на потемневшей стене, висело зеркало — старое, покосившееся, покрытое пятнами и следами времени. В отражении — размытый свет, затёки на потолке, и обломок вывески: «СТОМАТОЛОГИЧЕСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ», буквы расплывались, будто кто-то нарочно растянул их в сыром воздухе.
Феликс подошёл ближе, почти уткнувшись лбом в стекло. За слоем пыли, в самом углу, угадывалась тонкая, странная царапина. Нет, не просто случайная полоска — это был знак. Спираль, аккуратно выведенная против часовой стрелки, к основанию — короткий, резкий штрих, будто кто-то намеренно остановился, не доведя линию до конца. Почерк уверенный, хирургически точный, словно скальпель вспорол не только стекло, но и воздух вокруг.
Он провёл по царапине пальцем. Шершавое, едва ощутимое сопротивление — почти как тонкая кожа на шве, который ещё болит. Пыль легла под ногтем серой полосой.
— Что за чёрт… — выдохнул он в пустоту, и эхо не вернулось.
Внутри что-то холодно щёлкнуло — не сердце, нет, а какой-то внутренний механизм, будто замок, который давно никто не трогал.
«Такая же… точно такая же была на коробке. Один в один. Только там — будто выжжена, чёрная, как пепел».
Он вгляделся в спираль, щурясь, словно надеялся рассмотреть что-то сквозь стекло, в другой мир, где всё устроено иначе. Но линии были слишком чёткие, слишком правильные для случайности. Это был знак — оставленный нарочно, для того, кто сможет его увидеть.
— Феликс? — раздалось сзади, резануло, будто кто-то хлопнул по плечу.
Он дёрнулся, сердце сорвалось с места, будто провалилось куда-то вниз. Оглянулся — из-за угла выехал санитар, молодой, щеки ярко-красные, словно их только что намыли снегом. Серый халат, чуть длинноватый, рукава закатаны, на подбородке — едва заметная дорожка родимого пятна.
— О, вы ещё тут, товарищ Серебряков, — в голосе прозвучало удивление, почти детское. — Смену закончили?
— Да… сейчас ухожу, — выдохнул Феликс, пытаясь собрать в кучку разбежавшиеся мысли.
— Опять задержались, — санитар усмехнулся, качая головой, — осторожней, а то Клавдия Ивановна скажет, что вы тут ночуете.
