Жрец встал и подошёл к краю развалин, откуда открывался вид на море.
— Когда я был молод, я тоже страдал. Моя возлюбленная умерла от лихорадки, родители погибли в набеге нубийцев. Я проклинал богов за жестокость, винил судьбу в несправедливости.
— И что изменилось?
— Понимание. Я начал изучать древние тексты, постигать природу времени и вечности. И постепенно осознал: смерть — это не конец, а переход. Рождение — не начало, а продолжение.
Крид поднялся и подошёл к жрецу.
— Красивые слова. Но они не отменяют реальности страданий.
— Не отменяют, но меняют отношение к ним, — согласился Имхотеп. — Скажи, Виктор, когда ты в последний раз чувствовал настоящую радость?
Вопрос застал Крида врасплох. Он долго молчал, перебирая в памяти события последних лет.
— Когда видел, как Артур впервые сумел разоружить опытного рыцаря честным поединком. Когда Мерлин научился управлять своей силой и создал первый настоящий защитный барьер.
— То есть когда ты помогал другим расти и развиваться?
— Да, но…
— Никаких «но», — мягко перебил Имхотеп. — Ты нашёл источник радости в обучении, в передаче знаний. Но почему ограничиваешь себя двумя учениками? Почему не видишь бесконечных возможностей, которые даёт бессмертие?
Крид задумался. Действительно, моменты с Артуром и Мерлином были островками света в море его существования.
— Потому что они тоже умрут, — наконец сказал он. — Рано или поздно я останусь один.
— И тогда найдёшь новых учеников. И новых. И новых, — жрец развёл руками. — Каждое поколение будет нести частичку твоей мудрости дальше. Разве это не бессмертие более глубокое, чем простое сохранение тела?
— Но боль потери…
— Боль — это цена любви. И чем глубже любовь, тем сильнее боль. Но разве стоит отказываться от любви из страха перед болью?
Имхотеп вернулся к свиткам и развернул ещё один.
— В наших текстах говорится о четырёх стадиях бессмертного существования. Первая — отрицание, когда бессмертный не может принять свою природу. Вторая — гнев, когда он восстаёт против судьбы. Третья — поиск смысла, когда он пытается найти цель в вечности. И четвёртая — принятие, когда он понимает истинную природу своего дара.
— Дара? — Крид едва не рассмеялся. — Ты называешь проклятие Одина даром?
— А чем ещё можно назвать возможность накапливать опыт веков, изучать все науки и искусства, помогать бесчисленным поколениям людей?
— Одиночеством. Болью. Пустотой.
— Только если смотреть на это с позиции смертного, — настаивал жрец. — Смертные привязываются к конкретным людям, местам, моментам. Бессмертный должен научиться любить иначе — шире, глубже, без привязанности к форме.
Крид сел на камень и закрыл глаза.
— Легко говорить. А как это сделать практически?
— Начни с изменения перспективы. Вместо того чтобы оплакивать уход Артура и Мерлина, радуйся тому, что они есть сейчас. Вместо страха перед их смертью, наслаждайся процессом их роста.
— И когда они умрут?
— Ты будешь грустить, это естественно. Но потом найдёшь новых учеников и снова испытаешь радость от их успехов. Горе и радость — это не противоположности, а части одного целого.
Жрец присел рядом с Кридом.
— Знаешь, в чём твоя главная ошибка? Ты пытаешься жить как смертный, но с бессмертным телом. Это всё равно что пытаться влить океан в кувшин.
— Тогда как должен жить бессмертный?
— Думать категориями веков, а не десятилетий. Планировать развитие цивилизаций, а не отдельных государств. Любить человечество, а не только конкретных людей.
Крид открыл глаза и посмотрел на пустыню.
— Это требует отказа от человеческих чувств?
— Нет, их трансформации. Родительская любовь к человечеству вместо романтической привязанности к индивидуумам. Радость от прогресса цивилизации вместо удовольствия от личных достижений.
— А если я не справлюсь с такой трансформацией?
— Тогда продолжишь страдать, — честно ответил Имхотеп. — Но страдания тоже могут стать учителем, если правильно их воспринимать.
Крид встал и прошёлся по развалинам.
— В Риме я создал философский камень, надеясь, что он убьёт меня. Вместо этого он уничтожил весь город. Миллион человек погиб из-за моего эгоизма.
— И что ты извлёк из этого опыта?
— Что мои попытки обрести смерть приносят смерть другим.
— Хороший урок. А что ещё?
Крид остановился.
— Что… что моя сила может быть разрушительной, если направлена неправильно?
— Именно. И что она может быть созидательной, если направлена правильно. Камелот — тому подтверждение.
— Но Камелот — всего лишь один город.
— Пока. А что если применить его принципы к десяткам городов? К сотням? Что если идея Круглого Стола распространится по всему миру?
В глазах Крида впервые за долгое время мелькнул интерес.
— Ты предлагаешь мне стать… что? Распространителем справедливости?
— Я предлагаю тебе стать тем, кем ты уже являешься, но не осознаёшь, — ответил Имхотеп. — Наставником человечества. Хранителем мудрости. Мостом между эпохами.
— А если я снова ошибусь? Если снова причиню страдания?
— Ошибки неизбежны. Но они становятся частью опыта, который ты сможешь передать следующим поколениям. Каждая ошибка — это урок не только для тебя, но и для тех, кого ты будешь учить.
Крид долго молчал, обдумывая слова жреца.
— Ты говоришь о принятии бессмертия. Но как принять то, что кажется проклятием?
— Перестать видеть в нём проклятие, — просто ответил Имхотеп. — Проклятие существует только в твоём восприятии. Измени восприятие — и проклятие превратится в дар.
— И если я не смогу изменить восприятие?
— Тогда мы поможем тебе. Знания, которые ты ищешь в Африке, — это не способы убить бессмертного. Это способы научить бессмертного жить.
Солнце начало клониться к закату, окрашивая развалины в золотистые тона. Воины уже закончили приготовления и ждали приказа к выступлению.
— Значит, весь этот поход — не за средством от бессмертия, а за пониманием его смысла? — спросил Крид.
— За пониманием твоего места во вселенной, — подтвердил жрец. — За осознанием того, что ты не жертва судьбы, а её инструмент.
— И тиран, которого мне предстоит остановить?
— Урок. Возможность применить силу во благо, а не во вред. Шанс спасти тысячи жизней вместо того, чтобы их разрушать.
Крид кивнул, и в его движении была решимость.
— Хорошо, Имхотеп. Веди меня к урокам, которые приготовила мне пустыня. Но знай: если ты обманываешь меня, я найду способ умереть, даже если придётся разрушить полмира.
— А если я говорю правду?
— Тогда, возможно, я наконец пойму, зачем Один даровал мне эту вечность.
Первые лучи солнца окрасили развалины Карфагена в розовато-золотистые тона, когда лагерь Крида начал готовиться к походу. Воины проверяли снаряжение, наполняли мехи водой и укладывали в вьюки припасы для долгого перехода через пустыню.
Крид стоял у края древнего причала, наблюдая за суетой. Его собственные приготовления были минимальными — меч, кинжал, лёгкая кольчуга под туникой и небольшой мешок с золотом. Бессмертному телу требовалось немного для выживания, а магия крови позволяла обходиться без пищи и воды дольше обычного человека.
— Командор, — подошёл Вителлий, ведя под уздцы коня. — Выбрал пятьдесят лучших, как вы приказывали. В основном ветераны морских сражений, но есть и несколько человек, знакомых с пустыней.
— Хорошо. Остальные знают инструкции?
— Так точно. Охранять корабли, не конфликтовать с римлянами без крайней нужды. Если через полгода не получат вестей — отправляются в Британию к королю Артуру.
Крид кивнул и взял поводья. Конь — крепкий берберский жеребец — спокойно встретил прикосновение нового хозяина. Животные чувствовали в Криде что-то первобытное, древнее, и либо панически боялись, либо, как этот жеребец, проявляли странное доверие.
— Господин Крид, — раздался знакомый голос.
