В кабинете дяди — том самом, где я бросил пироксилиновую шашку — он не задержался. Вошёл, постоял минуту, кивнул свитским на запертый сейф, до которого еще не успели добраться жандармы. Или не захотели? Я посмотрел на Зуева, тот отвел взгляд.
Свитские сразу начали суетиться, нашелся и ключ, документы из открытого сейфа сразу передали Николаю. Вот такое расследование…
* * *
В тот же вечер по империи объявили день траура. Газеты, едва успевшие выйти с заголовками о мятеже, перестроились на ходу — на первых полосах появились чёрные рамки, портреты трёх погибших Великих князей, скорбные передовицы. Колокола в московских церквях звонили низко, мерно, по-погребальному. По всей Тверской — черные ленты на дверях лавок, у фонарей. Лоточники в Охотном ряду торговали с чёрными бантами на воротниках. Внешне — все было почти искренне. Внутренне — Москва шепталась, ахала, передавала из лавки в лавку, что да как, и каждый шептавшийся клялся, что знает «всю правду». Вчерашние газеты с рассказом о мятеже продавались втридорога.
Витте приехал шестью часами позже государя — обычным курьерским, тоже со свитой. И сразу с вокзала — не в Кремль, не во дворец, не на молебен по погибшим родственникам государя.
К нам.
В Тверскую полицейскую часть.
Это было таким сильным жестом, что у меня у самого, человека битого и циничного, под ребром что-то ёкнуло, когда мне доложили. Он этим жестом сказал всё, что нужно было сказать вслух, — и не произнёс ни единого слова.
Сергей Юльевич вошёл без стука, сел на тот же стул, на котором ночью сидел Зуев. Сложил руки на коленях. Помолчал. Потом тяжело выдохнул и произнёс — не зло, нет, скорее с той интонацией, с какой пожилой бухгалтер закрывает тетрадь в конце разорительного квартала:
— Ну и дел вы натворили, граф…
Я не стал спорить.
Дальше мы говорили долго, втроём. Об амнистии — Витте считал, что нужна частичная, иначе Россия захлебнётся в показательных процессах и мы получим из гвардейцев новых мучеников, которых не хотим. Зуев упирался: если амнистировать захваченных в резиденции и в Чудовом монастыре — это вопрос времени, когда появятся новые заговорщики. Я слушал и молчал, потому что устал говорить. Сутки почти без сна, гудящая голова давали себя знать так, что я держался уже не на воле и не на нервах, а на каком-то третьем, ещё более глубоком резерве, которому название я не знал. Перед глазами иногда расходились круги. В правом ухе звенело. Я смотрел на Витте и видел его как бы сквозь тонкую плёнку воды.
— Сергей Юльевич, — сказал я в какой-то момент, перебив его, — мы все в одной лодке. Все трое. Если эта лодка перевернётся — никто не выплывет. Поэтому будем грести в одну сторону. Я за амнистию, думаю, Зуев справится. Как выберем Сенат, страну станет сильно труднее раскачать на новое восстание. Будет легальный способ повлиять на власть, донести свои взгляды до верхов. Создавай свою партию, побеждай на выборах…
— Вы, все-таки, за партийную систему?
— Ко второму Сенату да.
Витте посмотрел на меня внимательно. Долго. Потом коротко кивнул:
— Хорошо, так и поступим.
Государь меня в тот день не принял. Я просил аудиенции — Николай ответил запиской: «Позже». Не «нет», не «никогда», не «передайте графу, что я возмущён», — просто «позже». В этом «позже» было всё: и обида, и страх, и неуверенность…
По Трепову, впрочем, он воевать не стал. Витте подал документ, государь подписал не глядя. Бывший обер-полицмейстер Москвы к утру был разжалован и отправлен куда-то в Калугу в ссылку.
Государь же тем же вечером отбыл в Кремль — в соборе Архангельском, в усыпальнице, ему предстояло поминание убиенного дяди.
* * *
Пресса разделилась на два лагеря. «Московские ведомости» вышли с передовицей, которая завуалированно поддержала подавление восстания. «Листок» тоже — там большим репортажем отметился Гиляровский. Тон был больше грустный. Русские люди убивают друг друга, почему нельзя договориться?
«Слово» же поставило фотографию обугленной резиденции на всю первую полосу, без подписи — только число и слово «Москва». «Новое время» Суворина — это уже было совсем не «новое», это была траурная истерика старой партии: передовица, где между строк читалось обвинение лично в мой адрес, хотя ни моего имени, ни намёка на американское прошлое там не было.
Вопросов задавали много, ответов почти не давали. Кто отдал приказ о штурме? — официально приказ отдал министр внутренних дел Зуев. Кто командовал на месте? — командовал лично министр. Какова роль графа Ди Сан-Альмо? — присутствовал в качестве советника при штабе. Что с великой княгиней Елизаветой Фёдоровной? — находится в Павловской больнице под наблюдением врачей, состояние удовлетворительное. Будут ли преданы суду гвардейские офицеры, участвовавшие в мятеже? — следствие установит, намеки об амнистии.
Каждый ответ порождал три новых вопроса, которые подробно обсасывали журналисты.
Я сидел в Тверской части и читал газеты — целыми пачками. Иностранцы тоже мощно прошлись по нашим делам, через сутки привезли свежую прессу из Франции, Германии…
И на третий день я не выдержал, поехал к Лизе.
* * *
Левое крыло Павловской больнице на Большой Серпуховской встретила меня тишиной. Не той, в которой обычно лежат больные, — а особой, начальственной, в которой лежат особенные пациенты. В коридорах было пусто, у дверей палаты стояли двое в штатском, с цепкими глазами. Из охранки. Меня узнали, кивнули, пропустили без вопросов.
В палате было светло. Большие окна, белые занавеси, в углу икона с лампадкой — кто-то позаботился. Лиза сидела в кресле у окна, в простом тёмном платье, без украшений, очень бледная, с тёмными тенями под глазами. Волосы убраны в строгий узел. Руки — на коленях, сложены, как у послушницы.
Рядом с ней сидела Ее величество — Александра Федоровна. Одна из фрейлин читала им книгу. Какую-то жалостливую, обе женщины плакали тихо, без всхлипов, просто слёзы катились и катились.
Я поклонился, увидел, как фрейлина тихо выскользнула из палаты. Тихо поздоровался.
И вот тут на меня обрушилось.
Не сразу. Сначала была минута тишины — Лиза подняла на меня глаза, и в них было всё, чего я больше всего боялся: и горе, и упрёк, и какая-то совершенно детская обида. Государыня не подняла глаз. Государыня сидела в профиль ко мне и не смотрела совсем.
А потом Лиза заговорила.
— Как же вы могли допустить подобное, граф? — голос её был тихий, почти ровный, и от этой ровности — страшнее, чем от крика. — Как? Это же страшный грех. Великий пост, убийство стольких людей.
— Ваше высочество…
— Не надо. — Она подняла руку. — Не надо мне сейчас ничего объяснять. Я была там, я видела.
— Я дважды ходил к нему на переговоры, — я говорил тихо, в пол, не поднимая глаз. — И вы это знаете! Лично. Дважды. Предлагал сложить оружие. Гарантировал жизнь. Гарантировал суд. Во второй раз, ваше высочество, — этот князь, грузинский, князь который при нём был, вытащил кинжал и ткнул в меня. На глазах у Сергея Александровича. И тот его не остановил!
Лиза опять заплакала. Я молча стоял, ждал.
— Был такой… да, был. — Она утёрла слёзы. — Он последние дни словно с цепи сорвался. Я говорила Сергею…
— Элла, — тихо сказала государыня, не поворачивая головы. — Пожалуйста!
Александра Фёдоровна наконец повернулась ко мне. Глаза у неё были красные, совсем не царские.
— Граф. — Голос её был сдавленный. — А почему нельзя было вызвать государя? Он бы приехал. Он бы сам поговорил.
— Ваше Величество, у нас не было времени…
— Митрополита Московского! — перебила Лиза. — Владыку Сергия! Он же святой человек, он бы пошёл к мужу, муж его слушал бы. Вы могли. Вы могли, граф!
Я промолчал. Мог бы, но тогда всю историю замотали и эта мина так бы и лежала под государством.
— И вы сами все решили, — тихо сказала государыня. — Вы один.
