— Я не один, Ваше Величество. Я — с министром внутренних дел и с Сергеем Юльевичем Витте. Он все знал.
Лиза рыдала уже навзрыд. Александра Фёдоровна обнимала её — насколько позволял живот, — и сама плакала тихо, скупо, сдержанно, только слёзы катились. Я стоял посреди палаты слушал, как плачут две женщины, у которых я отнял мужа и свояка.
— Я, пожалуй, пойду.
Никто не ответил.
— Простите, ваше высочество. Если сможете. Ваше Величество — я поклонился. Никто не повернулся и не ответил мне.
Глава 22
Потом наступила тишина, обманчивая, почти противоестественная для всего, что произошло за эти дни. Государь сидел в Кремле, не выходил, ни с кем, кроме самого узкого круга, не разговаривал. Витте распоряжался по всем фронтам — печать, дипломатия… Зуев — по линии полицейской. Я же был как старый солдат, который сделал свой выстрел и теперь смотрит, попал или нет.
Похороны Сергея Александровича прошли скромнее, чем полагалось бы при прежнем порядке вещей. В Архангельском соборе Кремля, при пустом почти народе — допускали только по особым билетам. Государь стоял у гроба, неподвижный, тёмно-серый, как монумент. Лиза была — приехала из больницы, под руку с сестрой, в чёрном вуалёвом покрывале до полу. Я не приехал. Меня не звали, и я бы не пошёл, даже если бы позвали. Похоронили Великого князя в Архангельском соборе, рядом с Иваном Калитой, Дмитрием Донским и первыми Романовыми.
Парижских сидельцев — Владимира и Алексея — похоронили почти одновременно в Петропавловском соборе. Скромно и без шумихи.
Следствие шло — но как-то странно. Ни шатко ни валко, как любил говорить Зуев. Допрашивали сдавшихся, оформляли протоколы… Никаких громких арестов в Петербурге. Никаких показательных шагов. Витте и Зуев сознательно тянули — давали стране устать, давали газетам выписаться, давали времени поработать на нас.
И время, как ни странно, работало.
Газеты к концу первой недели стали сдержаннее. Заголовки помельчали, передовицы поскромнели. Появились первые попытки осмыслить случившееся не как катастрофу, а как «трагический эпизод», после которого всё вернётся в свою колею. Колея в России — великая сила, она затягивает любую яму, даже такую глубокую.
А потом наступила Пасха.
И церковный праздник всё сгладил.
Великая Суббота, страстная служба, ночь Воскресения — Москва вышла на улицы со свечами, и в этой реке огоньков растворялось что-то очень важное. Не горе — нет, горе оставалось. Но оно становилось общим, привычным, годовым, как становится годовым любое горе после Пасхи. Россия — страна, в которой Пасха умеет лечить даже политические катастрофы, потому что Воскрешение Христа больше любой политики.
Освящение куличей и яиц — на всех московских папертях, во всех приходах, у всех домов. Дворники в Тверской части — мои недавние «соседи» — выставили стол прямо во дворе, расстелили рушник, разложили куличи и крашенки. Жандармы и солдаты подходили со своими узелками, батюшка с ближайшей церкви ходил между ними и кропил. Меня тоже окропил — я подставил голову, перекрестился, как полагается. Боль в правом ухе уже почти прошла, бинт я снял на прошлой неделе.
Государь стоял на пасхальной службе в Успенском соборе Кремля. С чёрной повязкой на рукаве, но уже в обычном мундире. Христосовался с митрополитом, с приближёнными, с гвардейскими офицерами. На улицу вышел при звоне всех московских сорока сороков на крыльцо, поклонился всем.
Лиза была там же. В чёрном — но уже без вуали. Под руку с сестрой. Я видел её мельком, через головы свиты. Она не оглянулась.
Христосовались — все. Зуев со мной — троекратно, без церемоний, по-русски. Витте — по-петербургски, сдержанно, сухо, но и с ним — всё-таки тоже трижды. И каждое «Воистину Воскресе» в эти дни звучало в Москве не просто как ответ, а как тихий сговор: что бы ни случилось — мы живы, мы дома, мы у себя.
Через два дня после Пасхи государь засобирался в Петербург. Он должен был — обязан был — присутствовать на пасхальных приёмах в столице, на парадах, на тех тысячах официальных церемоний, которые составляют жизнь императора. Дольше тянуть с возвращением в столицу было нельзя.
Государь уехал литерным.
Лиза собралась за ним — её забирала к себе сестра. Александра Фёдоровна не хотела оставлять её одну в Москве. Перевозили в Царское Село. С детьми брата Сергея Александровича — Павлом и Марией.
Я узнал об отъезде Лизы за час. Поехать на вокзал — не поехал. Стоять там в толпе и смотреть, как она садится в вагон, не оглядываясь, — этого я бы не выдержал. Отправил телеграмму Картеру: «Прошу прислать букет белых лилий на Николаевский вокзал к литерному поезду. Без записки».
Зуев с Витте отбывали в тот же день — обычными поездами, на час позже государя. Я ехал с министром МВД.
Последний раз поднялся на каланчу Тверской части. Постоял у окна, глядя на резиденцию через площадь. Резиденция была чёрная, провалившаяся местами, но уже не дымилась. Над ней висело холодное московское апрельское небо — без снега, без дождя, с редкими просветами голубого. Москва выживет. Москва — она такая, она всё переживёт.
Я спустился вниз, кивнул дежурному жандарму, вышел во двор. Извозчик уже ждал.
— На Николаевский, — сказал я.
* * *
Сын меня узнал не сразу. Он сидел на руках няньки, грыз какую-то игрушку — у него резались зубы. От меня, должно быть, ещё пахло поездом, паровозной гарью, и когда я взял его на руки, он заплакал. Но я продолжал его держать, несмотря на осуждающий взгляд няньки. Потом поцеловал в макушку, вернул обратно.
И в этот же момент появился дворецкий:
— Ваше сиятельство, простите, что прерываю, но это срочно. Полчаса назад звонили из дворцовой канцелярии.
— От кого?
— Барон Фредерикс. Просили немедленно связаться.
Снял трубку телефона на стене, попросил барышню соединить.
Фредерикс ответил сразу. Голос его был тихий и настойчивый, такой, каким он обыкновенно обсуждал с государем дела особой деликатности.
— Граф. Слава богу, вы в столице.
— Что случилось, барон?
— Менелик Светлый. Он пропал.
— Когда?
— Позавчера утром. Позавтракал в своих покоях, отослал прислугу, лёг. А потом исчез. Испарился. Государь и государыня в крайнем волнении. Вернулись из Москвы, а его нет. Ее величество плачет, граф, представьте себе. Она просит сеанса немедленно. А сеанса — некому проводить.
Я молчал секунду. Потом — очень спокойно, как будто я уже был готов к этому разговору с дороги:
— Боюсь, барон, он ушёл странствовать.
— Куда?
— В этом деле нет конечного адреса. Менелик однажды сказал мне, что когда его позовут высшие силы, он встанет и пойдёт. И никто не сможет его задержать. Похоже, его позвали.
В трубке стало тихо. Я слышал, как ворочаются шестеренки в голове Фредерикса.
— Что же делать, граф?
— Пусть ищут — в столице, в окрестностях, в монастырях. Если найдут — хорошо. Не найдут — значит, действительно ушёл.
— А государыня?
— А государыне нужен другой человек. Надежный друг.
— Кто же?
Я взял паузу. Такие вещи нельзя говорить с разбегу. Их надо аккуратно класть в чужую голову, чтобы они там прижились как своя мысль.
— В столицу приезжает с визитом профессор медицины из Вены. Очень крупный учёный, — медленно сказал я — Доктор Зигмунд Фрейд. Слышали о таком?
— Не припомню.
— Поверьте мне, барон, скоро о нём будут говорить во всём мире. Психологические науки — это совершенно новая область. Болезни души, тревога, нервные расстройства, сны как ключ к подсознанию… Государыня страдает не только за родню, как и положено благочестивой женщине, но и от — простите, я говорю как друг семьи — от нервов. Ей нужен не очередной мистик. Ей нужен врач, который умеет лечить душу.
— Граф, я не уверен, что Их Величества готовы…
— Барон, выслушайте меня. Менелик был великолепен в своём роде. Но он сейчас, как вы сами говорите, исчез. Спирит пришёл, спирит ушёл. Это естественно для людей такого склада. А профессор Фрейд — это надёжно. Он медик. У него имя в Европе. Государыне будет с кем поговорить — и не о духах покойного дяди, а о её собственных тревогах. И, поверьте мне, это ей сейчас нужнее.
