— Ты меня любишь? — спросила я, прижавшись лбом к его плечу и не смея поднять глаза.
— Больше жизни, — не раздумывая, ответил степняк. — А ты… меня?
Он, затаив дыхание, ждал ответа.
— Вики… только не ври мне. Лучше промолчи.
— Аяз, можно я исправлю свою ошибку?
Он отстранился и посмотрел мне в лицо с грустной улыбкой.
— Тебе всё можно, любимая.
— Я люблю тебя. У нас будет ребенок. Прости, мне очень стыдно за те слова. Я испугалась, понимаешь?
Степняк закрыл глаза, замер на мгновение и вдруг скользнул передо мной на колени, утыкаясь носом в мой живот и обнимая ноги. Его плечи затряслись, руки ощутимо дрожали, он тяжело дышал. Я осторожно коснулась пальцами его волос, погладила. Аяз поднял на меня лицо, и я зажмурилась от того, каким он казался счастливым.
— Я услышал тебя, — глухим голосом произнес он. — Я тоже испугался. Можно, я тоже исправлю свою ошибку? Ты будешь моей женой?
— С радостью.
Чуть позже, когда мы уже лежали на подушках в спальне, Аяз признался:
— Вики, я не подарок. Я ревнивый. Я могу быть вспыльчивым, злым и грубым. Я буду тебя обижать. Но ты просто бей меня чем-то по голове в таком случае, ладно? Я постараюсь сделать всё, чтобы ты была счастлива.
— Я, оказывается, тоже ревнивая, Аяз, — призналась я, водя пальцем по крепкой мужской груди. — Я не Наймирэ. Узнаю, что ты изменил — не прощу никогда. А я узнаю, Аяз. Мы, оборотни, это чуем.
— Ты моя шабаки, — улыбнулся степняк. — Кроме тебя мне никто не нужен.
— Брось. Шабаки только у вождей бывают, — прошептала я, прижимаясь к его груди.
— Знаешь, что обозначает, когда на ладонях первого сына появляются совсем не такие родовые знаки, как у отца?
— Что?
— Новый великий род. Новые силы. Раньше это означало войну. Сын против отца, отец против сына. Но я думаю, мы договоримся с дадэ. Как ты там сказала: у меня же есть язык!
— Это мама сказала, — порозовела я.
— Дай богиня здоровья твоей матери! Какая чудесная женщина! Что она еще тебе сказала?
— Посоветовала тебя соблазнить, — улыбнулась я.
— А ты послушная девочка, Вики? Правильно, мама плохого не посоветует! Кстати, она к нам надолго?
— Понятия не имею. Мне бы не хотелось сталкивать ее лбом с Наймирэ-нэ.
— Ну, нанэ мудрая женщина. Наверное, не подерутся.
— А твой отец? Что скажет он?
— Даже думать об этом не хочу. Как представлю, что ты — жена другого много лет и вдруг оказалась в моей власти… Я бы не устоял.
Я встревоженно взглянула на мужа.
— А Таман-дэ сейчас в стане или здесь?
— Здесь.
Мы переглянулись и принялись натягивать вещи, которые были разбросаны по кухне. Надо было спешить. Конечно, сдержанности Тамана-дэ можно только позавидовать, второго человека с таким самоконтролем я никогда не видела, но… Я просто хочу быть уверена, что мама благополучно вернется к отцу. Кто знает, как долго она держала в узде своё сердце. Тамана несложно полюбить раз и на всегда. Да и кафтан этот в шкафу — ну зачем она его годами хранила? А вдруг вся моя жизнь была обманом? А семья и любовь между родителями не настоящая?
— Знаешь, чего не хватает этому городу? — сообщила я Аязу, когда мы быстро шли по улицам к ханскому дворцу. — Таверны. Ну или кофейни. Места, где можно укрыться от солнца, выпить чаю или кофе, поболтать. Причем надо делать два зала: для мужчин и женщин с детьми. И отдельные кабинеты для всяких важных разговоров.
— Странно, я считал, что этому городу не хватает лекарей, — усмехнулся Аяз. — Ну знаешь, сломал ты ногу, и не гоняешься по всей Степи в поисках знахаря, а чинно приходишь в лекарский дом, в котором тебе наложат шину и расскажут, что надо быть осторожнее.
— Ты хочешь быть лекарем или архитектором? — полюбопытствовала я. — Разорваться не выйдет.
— А ты действительно хочешь работать в кофейне?
— А ты позволишь?
— Я подумаю над этим.
Ханский дворец довольно красив, хотя и пестр. Его стены отделаны яркой мозаикой, луковки на башенках нестерпимо блестят позолотой. Мраморные ступени скрываются под коврами. Окна еще не везде застеклены, внутри сумрачно, тихо и прохладно. Кое-где не убраны леса, лежат кучкой керамические плитки, на полу разбросаны элементы мозаики. Под высокими сводчатыми потолками гуляет эхо.
— Сейчас все на поле, убирают пшеницу и рожь, — поясняет Аяз. — Доделают зимой. Это второй дворец. Первый сгорел дотла — система отопления была неправильная. После этого я и уехал во Франкию учиться. Понимаешь, в Славии за печами и каминами следят огненные маги. А у нас нет их. А делали по славским образцам.
— Я бы посоветовала разбить вокруг фруктовый сад, — послышался откуда-то сбоку голос Милославы. — И фонтан сделать. Здесь столько солнца! И обязательно плетистую розу вдоль забора — в Галлии такие в оранжереях выращивают. Если хочешь, я привезу отростков.
— Хочу, — мягко отвечал голос Наймирэ. — Хочу жёлтые. Или кремовые. Бывают такие?
— Всякие бывают. А ты знаешь, что тут подземное озеро есть? Я чувствую. Могу наверх ключ вывести. Будет небольшой пруд.
— Это было бы великолепно.
Я вытаращила глаза на Аяза. Вот это да! А мы-то волновались! Выглянули в большое, до самого пола окно: две женщины — высокая и маленькая — мирно беседовали о цветах. Рядом они смотрелись презабавно: Наймирэ казалась коротышкой, а мама, напротив, несуразно длинной.
Аяз постучал в стекло и махнул рукой. Нас заметили.
Всё-таки мужчины мыслят совсем не так, как мы — женщины. Я хотела идти искать выход в сад, но он просто открыл окно и выпрыгнул наружу. Пришлось следовать за мужем. Женщины улыбались нам одинаково приветливо, между ними не чувствовалось никакой напряженности. Я совершенно ничего не понимаю! А как же оттаскать соперницу за волосы и расцарапать ей лицо? Но нет — они беседуют о цветах! Святые!
— Всё хорошо? — спросила Наймирэ у сына. — Я так рада, что ты улыбаешься.
— Виктория оказала мне честь, согласившись стать моей женой, — легко сказал Аяз, обвивая рукой мою талию и прижимая меня к себе. — Хоть я и попросил ее об этом несколько запоздало. Но лучше поздно, чем никогда, правда?
— Правда, — криво улыбнулась леди Оберлинг. — Я тоже… долги раздаю. Давно пора.
Я увидела на деревянной лавке знакомую черную бархатную куртку. Вот оно как! Она привезла ее.
— Прости меня, Ви, я бы очень хотела остаться с тобой до родов, — грустно говорит мама. — Но я не могу себе этого позволить. Мне надо домой. Меня там ждут муж и сыновья. Да и к отцу нужно заехать по дороге, он сильно сдал.
— Выправится, — легкомысленно пожала плечами я. — Он еще полон сил. А теперь, наверное, он с ханом замирится. Родня же!
— Замирится, — кивнул Аяз. — Нам Тэлке очень нужен. В этот год дождей слишком мало. Надо бы их пригнать на пастбища. Да и сколько можно соленые грибы и огурцы втридорога покупать? Знаешь, как я люблю соленые грибы? А вкуснее, чем в доме у Тэлке, я нигде не пробовал!
— Тебе лишь бы поесть, — ухмыльнулась я. — Гляди, растолстеешь с такой женой, как я.
Мы вчетвером прогулялись по голому еще участку земли, на котором будет сад. Наймирэ всерьез хотела перебраться сюда с детьми — в шатрах хорошо жить летом, когда нет дождей. Осенью и зимой во дворце куда удобнее.
Мама обещала приехать на следующий год; а если король смягчится — то и вместе с отцом и близнецами. При имени Эстебана у меня даже ничего не екнуло: ну было и было. Я испытывала к нему разве что благодарность за его такт и терпение. То, что он не воспользовался моей наивностью, делает ему честь.
— Мам, а как вы всё же узнали тогда? — поинтересовалась я. — Ведь это не Стефа меня выдала, да? У нее бы мозгов не хватило.
— Стефа, Стефа, — вздохнула мама. — Только не сама. Ее Эстебан попросил.
— Я так и думала. Боялся, что не устроит, да?
— Наверное, — кивнула мать. — Он — хороший человек, только несчастный.
Мы вернулись домой, и мама принялась сразу же разгружать сундук, выкладывая платья, льняные простыни, лоскутное одеяло. Ох уж это одеяло, сшитое мамиными руками! Пожалуй, это самая дорогая для меня вещь! Всё, что она привезла, мне было нужно. Приданое, оказывается, не такая уж и устаревшая вещь. Под конец леди Милослава вынула серебряный венец Браенгов — семейную реликвию с давних времен. Раньше она даже прикоснуться к нему не разрешала, а однажды я получила хворостиной за то, что утащила его из маминой шкатулки и играла им.
