* * *
Заседание Совета Сената проходило в малой ротонде на втором этаже, наверху. Длинный овальный стол, двенадцать кресел, графин с водой, стаканы и часы на стене — вот и вся обстановка. Окна выходили на площадь, и сквозь стекло был виден кусок Невы и шпиль Адмиралтейства.
Толстой заходил последним, а мы дружно так расселись вокруг стола, оставив ему место во главе. И надо сказать, граф быстро сориентировался — повернулся к Кони, произнес:
— Анатолий Федорович, вы больше других знаете о юридических процедурах. Прошу вас, посвятите нас в курс дела.
— Господа. Прежде всего нам надлежит определиться с двумя вещами. Первое — кто будет вести наше первое общее заседание. По статусу старейшего среди нас и по общему авторитету мы предполагаем просить графа Льва Николаевича Толстого исполнить обязанности председательствующего на сегодняшнем общем собрании. Это не означает избрания его председателем Сената на постоянной основе — этот вопрос мы будем решать отдельно, после регламентных процедур. Только сегодня.
Все посмотрели на Толстого.
Он молчал секунд десять. Потом — с той тяжестью, с какой говорят пожилые крестьяне, обдумавшие фразу прежде, чем её произнести, — сказал:
— Господа, я согласен. Только потому, что я понимаю: отказаться было бы хуже, чем согласиться. Если мы все пришли сюда, значит, мы все пришли работать. И я тоже.
Кони кивнул.
— Благодарим, Лев Николаевич. Второе — регламент.
Дальше пошло обсуждение, в которое я почти не вмешивался. Регламент мы с Зуевым и Витте согласовали ещё за две недели до выборов, показали тому же Кони. Он еще внес правок. По сути, это был адаптированный регламент европейских парламентов с поправками на русские реалии: трёхдневная неделя заседаний, кворум — две трети, обязательное наличие протокольной службы, процедура запросов в правительство, процедура внесения законопроектов, процедура утверждения бюджета и правительства. Возможность создания фракций уже в нынешнем Сенате. Которые потом можно развернуть в партии, когда будет принят соответствующий закон. Кони изложил всё это короткими, ясными формулировками, и единственное, на чём задержались — это вопрос о публичности заседаний.
— Я предлагаю, — сказал Набоков, человек напористый и склонный с первой минуты тянуть одеяло, — все заседания Сената сделать открытыми для прессы. Без исключений.
— Это невозможно, — возразил митрополит Кони негромко. — Будут вопросы, которые требуют конфиденциальности. Особенно по делам внешним и церковным.
— А я согласен с Александром Ивановичем, — вступил Платонов. — Без открытости Сенат превратится в новый ареопаг, закрытый и непонятный народу. Нам нужно доверие.
— Нам нужно дело, — мягко сказал Толстой. — А доверие приходит за делом, а не до него.
Я молчал. Это был спор, в котором я заранее знал, что произойдёт: компромисс. И компромисс действительно произошёл — после двадцати минут спора решили: основные заседания — открытые, для прессы и публики, с галерей. Заседания специальных комитетов — закрытые. Заседания, посвящённые внешним делам и государственной обороне, — тоже закрытые. Это устроило всех.
— Комитеты, — продолжил Кони, переходя к следующему пункту.
И вот тут мы тоже работали по заранее заготовленной схеме. Витте предложил восемь комитетов, я добавил девятый, мы согласовали с Зуевым десятый. Итого — десять постоянных комитетов:
— по бюджету и финансам
— по законодательству
— по иностранным делам
— по внутренним делам
— по обороне
— по железным дорогам и путям сообщения
— по торговле и промышленности
— по народному образованию
— по делам национальностей и вероисповеданий
— по сельскому хозяйству и крестьянскому вопросу
Толстой слушал. Иногда кивал. Один раз поднял палец.
— А по делам бедных у нас будет комитет?
Все посмотрели на него.
— Я имею в виду, — пояснил он, — призрение, благотворительность, попечение о нуждающихся. Ночлежные дома. Сиротские приюты. Беднейшие сельские школы. Богадельни. У нас много людей, которым правительство просто-напросто не помогает, а помогать должно. Иначе зачем мы тут все собрались?
Несколько секунд в ротонде стояла тишина.
— Лев Николаевич совершенно прав, — сказал я первым. — Я предлагаю учредить одиннадцатый постоянный комитет. По делам общественного призрения.
— Принято, — сказал Кони, делая пометку.
И мы пошли дальше.
Третьим вопросом — после процедуры председательствующего и комитетов — был вопрос об обращении к государю. Тут я уже подготовился.
— Господа, — сказал я, доставая из папки бумагу. — Сегодня утром, через барона Фредерикса, мне передали приветственную телеграмму Его Императорского Величества по случаю открытия Сената. Позвольте я её зачитаю.
Я зачитал.
«Первому Сенату Российской Империи. Приветствую членов вновь учреждённого Сената и желаю вам плодотворной работы на благо Отечества. Уверен, что ваш мудрый труд послужит укреплению нашей великой державы и благополучию всех её подданных. Николай».
Коротко, по-протокольному, без всяких сантиментов. И главное — государь признал Сенат. Николай обратился к нему как к важнейшему учреждению.
— Текст телеграммы, — продолжил я, — будет приобщён к протоколу первого заседания и зачитан публично перед началом общего собрания. Возражения есть?
Возражений не было. Были предложения. Составить в адрес Государя ответное торжественное послание, направить делегацию в Царское село.
И мы спустились в зал.
Там уже Кони объявил о выборах временного председателя, предложил ему сказать речь сенаторам:
— Слово предоставляется графу Льву Николаевичу Толстому.
Зал замолчал.
Толстой встал со своего места в верхнем ряду и медленно стал спускаться по ступеням амфитеатра. Шаги были тяжёлые — годы не лгут, восемьдесят семь это в семьдесят с лишним леи, — но осанка прямая.
Он подошёл к трибуне. Положил на неё руки. Постоял. Оглядел зал. Зал смотрел на него. Двести с лишним пар глаз.
— Господа, — сказал он наконец. Голос — не молодой, конечно. Хрипловатый, тихий. Но в зале было такая тишина, что было слышно каждое слово. — Я не оратор. Никогда им не был и не буду. Поэтому прошу прощения, если буду говорить просто.
Помолчал.
— Мы собрались здесь сегодня по причине, которой ещё год назад никто из нас не мог бы и представить. Российская империя получила Сенат. Не тот старый, что был назначаемым органом при государе. А выборный. Новый. Сенат, в который пришли люди по воле своих избирателей, по воле городов, уездов, губерний— всей нашей огромной, разной страны.
Снова пауза.
— Господа, нас здесь двести с лишним человек. Одни — петербургские чиновники с двадцатилетним стажем. Другие — купцы, четвёртые — учёные, пятые — священники, шестые — графья, да дворяне. Не хватает крестьян и рабочих, ну да это дело поправимое. И это — Россия. Вся наша Россия, какая она есть. Не та, что в петербургских салонах, и не та, что в умных книжках. А вот эта — настоящая.
Кто-то на ярусах глубоко вздохнул.
— И теперь нам предстоит, — он понизил голос, — научиться разговаривать друг с другом.
Толстой посмотрел в зал.
— Это, господа, — самое трудное. Это труднее любых законов. Это труднее любых бюджетов. Потому что у каждого из нас в голове своя Россия. У купца — одна. У крестьянина — другая. У офицера — третья. У учёного — четвёртая. У горного инженера — пятая. И каждый из нас уверен, что его Россия и есть настоящая, а все остальные — недоразумение.
Он покачал головой.
— А ведь они все настоящие. Все. Ни одну отбросить нельзя.
Помолчал.
— И вот теперь нам предстоит научиться — не уговаривать друг друга, нет. Уговорить такого, как я, восьмидесятилетнего, никто не уговорит. Я это про себя знаю и за других тоже знаю. Никого тут никто не переубедит. А вот — слушать друг друга. Это можно. Этому можно учиться. Слушать и решать сообща. Всем миром.
