Но главное — сделано.
* * *
Голосование за председателя прошло наутро третьего дня.
Сенаторы, рассевшись по своим местам, выслушали Набокова, который от имени Совета внёс на голосование три кандидатуры: Толстого — председателем, меня и Кони — заместителями. Альтернатив не выдвигали — мы накануне обошли всех ключевых людей, и негласный консенсус был достигнут. Но процедуру пришлось соблюсти как полагается. Тайное голосование, бюллетени, урна, комиссия.
Считали долго и Толстого избрали почти единогласно. Сто девяносто шесть «за» из присутствовавших ста девяносто восьми. Двое — против; кто именно, осталось тайной. Наверняка кто-то из правых консерваторов посчитал его опасным еретиком, и был, в сущности, недалёк от истины.
Меня — сто семьдесят один. Кони — сто восемьдесят четыре. Это было ожидаемо: я для многих сенаторов всё ещё оставался ганфайтером с тёмным прошлым, как бы я ни заработал свой графский титул. Двадцать с лишним голосов «против» — это была, в общем, нормальная цифра. Я бы удивился меньшей.
Набоков объявил результаты. Зал поаплодировал — сдержанно, без восторга, по-сенатски. Толстой встал со своего места, медленно сошёл вниз и занял председательское кресло — высокое, дубовое, с резной спинкой. Я и Кони — два кресла поменьше, по бокам.
Толстой сидел в этом кресле так, будто никогда никаких кресел в его жизни не было — ни этого, ни какого-либо другого. С прямой спиной, чуть наклонив голову, серьёзный, без всякого торжества. Зал смотрел на него — и в этом взгляде была странная смесь почтения и любопытства. Такого председателя у этой страны ещё не было никогда.
Я наклонился к нему слегка:
— Лев Николаевич. Поздравляю.
Он повернул ко мне голову.
— Граф. И вас.
— Спасибо.
Кони объявил перерыв на час, и сенаторы потянулись из зала — кто в кулуары, кто в буфет, кто покурить на лестнице.
Мы с Толстым вышли последними. У двери в кулуар я придержал створку, пропуская его вперёд. В коридоре стояли двое жандармов почётного караула — формальность, на которой настоял Зуев: председатель Сената и его заместители теперь имели право на государственную охрану. Толстой посмотрел на жандармов с лёгкой укоризной, но ничего не сказал.
Мы прошли в малую гостиную — одну из тех, что были оборудованы за последнюю неделю специально для членов Совета. Тёмные кожаные кресла, стол со светлой скатертью, графин с водой, поднос с печеньем. На стене — портрет Екатерины Второй. Толстой посмотрел на портрет, чуть усмехнулся.
— Старая знакомая.
— В каком смысле, Лев Николаевич?
— Мой прадед при ней служил. — Он сел в кресло у окна, медленно, аккуратно, как пожилой человек. — Только тогда сенаторов государыня сама назначала, а теперь — вот, выбирают.
— Изменения.
— Да. Изменения.
Помолчали. Вошёл лакей с самоваром, поставил на стол, разлил чай. Толстой поднял свою чашку, подержал её в ладонях, не отпивая. Сидел и смотрел на пар.
— Граф, — сказал он наконец, поднимая глаза. — Скажите мне прямо.
— Слушаю.
— Уж больно у вас грозная репутация.
Я кивнул. Этого разговора я ожидал — может быть, не сегодня, может быть, через неделю, но ждал.
— Я слышал о вас многое. — продолжил он, — Дикий Запад. Стрельба. Дуэли. Москва — резиденция губернатора, штурм, под сотню убитых. Великие князья — три за сутки. Я уж не говорю про февраль и Манифест. Всякое слышал. И не от газет — от людей, которых уважаю.
— И что вы хотите спросить?
— Простой вопрос. Как мы с вами работать будем? Я — старый. И, главное, я не стрелок и не интриган.
Я улыбнулся.
— Лев Николаевич. Вы граф и я граф. Будем работать по-графски.
Он коротко, негромко рассмеялся.
— По-графски. Это вы хорошо придумали.
— Если серьёзно — по-разному. Где надо тихо — там тихо, и вы там не нужны вовсе. Где надо громко — туда вы, уж будьте любезны. И в первую очередь в Польшу. Вы единственный, кого они послушают.
— Вы прямо говорите, без экивоков. Ценю.
— Я с вами могу только прямо. Иначе бессмысленно.
— Правильно.
Снова молчание. Самовар тихо шипел на столе.
— Хорошо, граф, — сказал он наконец. — Я понял. Я согласен работать по такой схеме. С одним условием.
— Каким?
— Меня не использовать втёмную. — Он поднял на меня глаза. — Если вы решите послать меня куда-то — вы скажете мне, зачем. Не «Лев Николаевич, поезжайте в Варшаву разговаривать с поляками». А «Лев Николаевич, мы хотим, чтобы вы поехали в Варшаву и сделали то-то, потому что нам нужно вот это». Если я согласен — еду. Если не согласен — не еду. Но в темноте — не работаем.
— Согласен.
— Точно?
— Лев Николаевич, я и сам так предпочитаю. Втёмную долго не работают — рано или поздно человек узнает, что им играли, и тогда обижается так, что лучше бы его вообще не использовали. Я с вами буду открыт.
— Хорошо.
Он протянул руку. Я пожал. Рука у Толстого была сухая, жилистая, с длинными пальцами — крестьянская и одновременно барская. Рукопожатие — твёрдое, уверенное.
— Тогда работаем, граф.
— Работаем, граф.
* * *
Через час карета — большая, парадная, с двуглавым орлом на дверце — повезла нас в Зимний. Толстой и я сидели рядом на заднем сиденье. Кони не поехал — он остался в Сенате, готовить вечернее заседание по комитетам. Предстаяла драка за посты председателей и так легко, как с Толстым там не получится.
Карету покачивало. Утренний Петербург был в обычном своём майском виде — мокрый, с мокрым ветром с реки. На Невском у Гостиного двора стояла толпа — газеты только что вышли с заголовками о вчерашнем избрании, и народ обсуждал. У одного из лотков нас узнали; кто-то крикнул «Ура Толстому!».
— Лев Николаевич, — начал я, — пока мы едем, давайте обсудим, насчет правительства.
— Будете продвигать Витте?
Я задумался на секунду. Не потому, что не знал ответа, — а потому, что хотел дать его правильно.
— Лев Николаевич. Коней на переправе не меняют.
— То есть — будете.
— Да.
— Он вор. Плюс интриган!
— А кто не вор? — пожал плечами я — Вон даже Великие князья с флота столько покрали, что бриллиантами любовниц завалили. Да, Витте — не идеален. У него свои недостатки, и я их знаю не хуже, чем вы. Брал — да, наверное, и сейчас берёт. Хитёр. Скользок. Ловок. Договорится с любым, если ему это выгодно. Но — он работает. Он знает, как укрепить рубль, как договориться с французскими банкирами, как запустить железные дороги, как разговаривать с Берлином. Сейчас, после Москвы, после Парижа, после всего, что мы натворили за эти недели, — нам нужно, чтобы хоть кто-то наверху спокойно вкалывал без нервотрепки и свистопляски. Любое действующее правительство сейчас лучше, чем хаос и безвластье. Мы хаоса уже накушались, Лев Николаевич. На годы вперёд.
Он молчал, слушая. Кивал.
— А потом?
— А потом — посмотрим. Может, через год Витте сам себя изживёт. Может, придёт человек посильнее. Может, обстоятельства изменятся. Я не загадываю на годы вперёд. Я загадываю на месяцы.
— Понимаю.
Помолчал.
— Граф, — сказал он, — а что вы говорите — обстоятельства изменятся? Какие?
— Война, Лев Николаевич.
Он повернулся ко мне. Карета покачнулась на неровности.
— Какая война?
— С Китаем.
— С Китаем⁈
— С ним. Это пока никто открыто не говорит, но — она уже идёт, по сути. Просто не названа войной.
Толстой нахмурился.
— Расскажите.
Я выдохнул и стал рассказывать — коротко, как умел, без лишних подробностей, потому что времени до Зимнего оставалось минут пятнадцать.
— Хунхузы. Это китайские разбойники, вооружённые шайки, по сто-двести человек. Промышляют в Маньчжурии давно, но в последний год активизировались. Нападают на наши поезда на КВЖД — на Китайско-Восточной железной дороге. Жгут станции. Грабят грузы. Убивают рабочих и охрану.
— Дорожная стража?
