Да, я, кажется, в самом деле немного переборщил, спохватился Дарник, но уступать решил по-своему.
— В моём княжестве много молодых мужчин, но очень мало женщин. За каждую вашу невесту я уберу по тридцать дирхемов или сто пятьдесят дней работ. Если у вашего человека три дочери, то ему останется отработать лишь пятьдесят дней. А у кого будет четыре, тому я сам ещё доплачу чистым серебром двадцать дирхемов.
Находившийся в шатре Корней, отвернувшись, беззвучно трясся от смеха.
— А почему ты, князь, не можешь потребовать, чтобы арабы вернули то, что у нас награбили? — ввернул вопрос Хосрой, приободрённый поддержкой Дарника, перед своими старейшинами.
— Освободившись от вас, арабы стали для нас неуловимы. Просто так они золото не отдадут, кони у них лучше наших, и гоняться за ними по пустыне бесполезно. Зато можно будет считать, что за налоги эмиру вы расплатились сполна.
— Боюсь, всё же, что наш народ на такие твои условия не согласится, — сказал Маннах, и старцы удалились из княжеского шатра в большом недовольстве.
— А если они, в самом деле, все вернутся в Кят? Нам тогда что? — приуныл Корней.
— Мы получили сто восемь замечательных коней, сорок мечей, строим Эмбу, проложили торговый путь в Хорезм, провели отличные переговоры на будущее, — перечислил Дарник, — а тебе всё мало? И при этом не потеряли пока ни одного ратника.
Медлить между тем было нельзя, каждый час обходился в заметную потерю запасов воды. Редкие колодцы на старой караванной дороге могли обеспечить ею лишь сто-двести человек, но никак не десять тысяч ртов. Если у дарпольцев бочки и бурдюки с водой ещё оставались, то в лагере кятцев питьё уже выдавали по чашке на человека. Не намного лучше обстояло с этим и у арабов. Переговорщики же больше до конца дня не появлялись ни от Ислаха, ни от старейшин.
Ночь прошла тревожно. Рыбья Кровь не исключал арабского ночного нападения, поэтому все караулы были усилены втрое. Как потом выяснилось, опасались дарникцев и арабы, точно так бодрствуя и охраняя загоны для коней.
9.
Поутру каких-либо вестей ни от кого по-прежнему не было.
— Ну и отлично, — сказал Дарник воеводам, отдавая приказ сниматься с места.
Без суеты, но достаточно быстро стены фоссата стали превращаться в походные колонны. Колесницам с камнемётами вообще не приходилось разворачиваться, как стояли к противнику камнемётным ложем, так и тронулись за повозками, лишь теснее съезжаясь друг с другом в хвостовую защитную стену.
Тут-то арабы с кятцами и очнулись и забегали как заполошные. Вдогонку князю поскакали переговорщики от тех и от других. Кятцы сообщили, что две трети их семей хотят уходить с «хазарами», а треть уйдёт с арабами. Арабы просили дать им время на собственное распределение: кто с кем куда идёт.
— Хорошо, — отвечал и тем и другим князь. — В полдень у нас будет остановка, мы там вас и подождём.
Воеводы довольно усмехались — получалось, что не дарникцы требуют у кого-то свою добычу, а противник изо всех сил сам стремится вручить им эту добычу.
На днёвку прежде останавливались, просто сбивши все колонны в тесную кучу, но сейчас терять бдительность не стоило, поэтому Рыбья Кровь приказал устраивать фоссат как положено: с оградой из повозок, колесниц-камнеметчиц и валом из мешков с землёй, прикрытыми навесами коновязями и смотровой вышкой с било.
Первыми показались арабские конники, числом около тысячи, разбившись на пять отрядов, они скобой охватили дарникский стан, впрочем, держась от него на 3-4 стрелища. С вышки видно было, как конники спешиваются, разбивают свои палатки-навесы, выставляют караулы. Чуть погодя от центрального отряда отделились трое всадников со знаменем и направились к фоссату. Знамя безошибочно указывало на присутствие Ислаха.
Две стены княжеского шатра были подняты, но даже лёгкий ветерок мало помогал против полуденной жары. Когда Афобий поднёс военачальникам по кубку с чистой водой, визирь, прежде чем выпить, сначала недоверчиво понюхал её, опасаясь, что это вино.
— С вами, магометанами, трудно устраивать хороший пир, — посетовал Дарник, — вино не пьёте, хмельной мёд тоже.
— Про хмельной мёд запрета в Коране нет, — с улыбкой сказал гость, он выглядел невыспавшимся с тенями под своими округлыми глазами.
Дарник выразительно глянул на воеводу-помощника, тот утвердительно кивнул: будет вам мёд и всё остальное.
— Не тот ли ты словенский князь Дарник, что воевал с александрийским эмиром на Крите? — неожиданно спросил визирь.
— А ты был на Крите? — слегка удивился Князьтархан.
— Я много где был, — «скромно» сообщил Ислах. — И в Константинополе, и в Дамаске, и в Александрии. Тебе там не приходилось бывать?
— Константинополь мимо проплывал, на берег не сходил, опасался, что за разгром Дикеи ромеи меня казнят, в Дамаске ещё надеюсь побывать, на Ниле собирался немного попиратствовать, да ромеи для этого дела две биремы пожалели. Пришлось вот на Яик отправляться. А в Индии или у ханьцев тебе быть не приходилось?..
Нет ничего дружелюбней, чем обнаружить в собеседнике общее увлечение. На водяных часах поплавок не преодолел даже одно отделение, как два вчерашних противника уже напропалую хвастались, что успели увидеть за свои путешествия и узнать. О кятцах вначале не упоминали намеренно, а вскоре и вовсе забыли. Принесённые блюда с жареным мясом и хмельной мёд ещё больше добавили оживления. Князь извинился, что у него, увы, закончились фрукты и сладости. А у меня есть, сказал Ислах и один из его сопровождающих во весь опор помчался за ними в арабский лагерь.
Пыльное облако возвестило, между тем, о приближении переселенцев. А чуть позже Афобий объявил о появлении кятских старейшин.
— Очень не хочу слушать снова ваши споры, — сказал Рыбья Кровь визирю. — Можешь пройтись по фоссату. Посмотришь наши войсковые секреты.
При выходе из шатра Ислах нос к носу столкнулся к идущим к князю старейшинам.
— Кятский визирь согласился любезно проводить нас с вами до земель моего княжества, — объяснил старейшинам через Ерухима Дарник.
Длиннобородый Маннах смотрел мрачно.
— Хватит ли твоих, князь, запасов воды, чтобы мы все преодолели путь живыми?
— Если быстро будем двигаться, то хватит, — отвечал Дарник.
— Может ли князь дать нам повозки для стариков и беременных женщин?
— Повозки не дам, но могу посадить на них ваших стариков и женщин, но тогда они пойдут отдельно от вас вместе с моим войском.
— Может ли князь поклясться своими богами, что его воины не будут чинить насилия над нашими людьми во время пути?
— У нас главная клятва не богами, а над собственным оружием. — Рыбья Кровь достал свой кинжал, поцеловал лезвие и сказал: — Клянусь!
Удовлетворившись этим и испросив десять бочек воды, старейшины удалились. Вместе с водовозами в кятский лагерь направился и Дарник с воеводами и охраной.
Растянутые от высоких арб полотняные навесы давали совсем мало тени, поэтому сотни мужчин, женщин и детей в ужасной тесноте лишь сидели под ними, некоторые ухитрялись даже сидя спать. При виде колесниц с бочками воды весь лагерь пришёл в суматошное движение, колесницы обступили плотным кричащим кольцом, протягивая к бочкам чашки, кувшины, вёдра. Из-за толчеи половина воды, что разливали им водовозы, проливалась на землю, другую половину кятцы тут же выпивали и вновь тянули свои ёмкости за добавкой. Князь отдал приказ пяти колесницам выезжать из стана на свободное место, где дозорные Корнея сулицами и плётками сумели построить набежавших переселенцев в чинную очередь, не позволяя тем, кто уже получил воду снова в неё вставать. Как, однако, было проследить, кто берёт ведро на пять человек, а кто — малый кувшин на десять ртов?.. Но отдавать самим кятцам распределение воды тоже было ненадёжно. Да и надолго ли хватит тех бочек и бурдюков?
По словам Маниаха в лагере переселенцев осталось не меньше шести тысяч людей: две тысячи взрослых и четыре тысячи детей. При них было примерно четыреста двухколёсных арб, запряжённых верблюдами и ишаками и пара сотен верблюдов, увешанных вьюками с кошмами и одеялами.
