Ислах снова что-то сказал по-арабски, и Кадир с большой неохотой вышел вместе с юницами из шатра.
— Если мы вернёмся в Кят без него, нас всех казнят, — с вызовом сказал визирь. — Это знают все мои воины и будут сражаться за него не жалея собственной жизни.
— Давай сначала решим все с переселенцами, — предложил-приказал князь.
Ислах утверждал, что сбежавшие из Кята хорезмийцы — вероотступники, которые приняли магометанскую веру, чтобы не платить джизью — налог на неверных, а когда узнали, что налоги платить всё же придётся, то решили вернуться в своё прежнее огнепоклонство. Более того, из-за войны Хорезма с тюргешами уже два года эти налоги не платили. Дарник был в затруднении — обвинение действительно было серьёзным. Послали за кятскими старейшинами. Те, явившись на суд военачальников, сначала всё отрицали. Однако магометанское обрезание не такая вещь, которую скроешь, и как только князь пообещал, что велит мужчинам-кятцам обнажить свои чресла, старейшины неохотно признали, что, да, в половине семей один из сыновей действительно магометанин, но бегут они не от веры, а от невозможности продолжать свою привычную родовую жизнь.
— К нам приходят в дома и уничтожают наши блюда, книги, забирают наши динары и вышивки — все, где есть изображения людей, — горячо обличали визиря кятцы.
Спор между Ислахом и старейшинами шёл на согдийском языке, и Ерухим, наклонившись к уху Князьтархана, быстро переводил ему на ромейский язык.
— Приходят к тем, кто принял нашу веру, поэтому должен соблюдать наши законы, — поправлял старейшин Ислах. — Разве в тех семьях, которые верят в Мирту, делают что-то подобное. К ним ведь никто не приходит и ничего им не запрещает.
— Когда мы впускали вас в свои города, вы обещали, что ущерба нам ни в чём не будет, — отвечали старейшины. — А теперь мы на своей земле стали самыми униженными и бесправными людьми.
— Тридцать лет вы с этим соглашались, а теперь стало невыносимо, — не оставался в долгу визирь, видно было, что подобные споры имеют давнюю историю и у каждой стороны есть железные доводы. — Раньше ваши города беспрерывно воевали друг с другом. Мы принесли вам мир и сытую жизнь. Заплатите налоги, подайте, как положено, эмиру Анвару прошение об уходе из Кята, он назначит вам оплату и пойдёте куда хотите.
— Оплату за что? — ярились старейшины. — Своим унижением мы давно за вашу мирную жизнь с вами расплатились!
Поняв, что криками здесь ничего не достигнуть, князь отослал старейшин и всех лишних, и стал обсуждать положение с одним Ислахом. Услышав ромейскую речь, визирь и сам перешёл на ромейский язык, которым владел лучше хазарского. Теперь они с Дарником ещё лучше понимали друг друга. То, что юницы сумели захватить в плен сына эмира, давало в руки князя огромное преимущество, но он старался это особо не выпячивать. Напротив больше сам выступал как проситель:
— Да будет свободен твой Кадир, не беспокойся об этом. Самое главное сейчас для меня — это установить хорошие отношения с эмиром Анваром и не потерять при этом уважение своих воинов. Все знают, что им обещана плата за доставку кятцев, и если я от этого откажусь, они могут взбунтоваться, как взбунтовались сегодня ночью. Поэтому давай думать, как сделать, чтобы никто не понёс урона. Можно конечно и враждовать, но пользы от этого не будет никому. Я хорошо понимаю твоё сложное положение: поехал на лёгкую прогулку за неразумным простонародьем, а тут встречаемся мы и требуем половину твоей добычи. Даже если ты вернёшь себе Кадира, тебя обязательно накажут за то, что не стал с нами крепко сражаться. А если начнёшь сражаться, то при плохом вооружении потеряешь половину людей, и это тоже будет твоим большим просчётом. Поэтому предлагаю тебе хорошую сделку. Переселенцев и их имущество мы разделим... (визирь недовольно вскинул голову) Да, разделим! Это будет просто нужным прикрытием для нашего тайного большого договора. Я напишу на ромейском языке послание эмиру Кята, а ты напишешь от его имени Анвара послание эмиру Гурганскому... (Именно в Гурган на южный край Хазарского моря Дарник хотел плыть на биремах.)
— Кому? — у Ислаха от изумления округлились и рот и глаза.
— Эмиру Гурганскому, — спокойно повторил князь. — Послание о том, что Яицкое княжество стремится к торговле, а не к войне. И о том, что в Кяте уже есть торговое подворье князя Дарника...
— Но его там нет!
— К тому времени, когда я встречусь с гурганским эмиром, это подворье будет, прямо из восточной крепости двадцать моих купцов вместе с твоим войском поедут в Кят.
Визирь уже не возражал, а просто внимательно слушал.
— Своему же эмиру ты тайно, без свидетелей скажешь, что князь Дарник может пропустить через свои земли и снабдить нужными припасами арабское войско в походе на Хазарию. Вам не удаётся её победить через Дербенские ворота, зато можете ворваться в её плохо защищённые города и кочевья с востока.
— Ты забываешь, что Хазарию закрывает с востока Итиль-река, которую так просто не переплыть.
— Её не переплыть, пока нет судов для переправы. У меня такие суда есть.
Ислах глубоко призадумался. Дарник терпеливо ждал, ему сейчас было так же интересно, как на переговорах с тюргешами. Его княжескому честолюбию уже мало было простых ратных побед, хотелось ввязаться во что-то более серьёзное, что позволило бы вершить судьбы стран и народов.
— А ты сам присоединишься к нашему войску против Хазарии? — нашёл нужный вопрос визирь.
— Это будет зависеть от ваших намерений. Если вы захотите просто напасть на Хазарию, разорить её и уйти, то не присоединюсь. Если же вы придёте, чтобы навсегда там остаться, то это совершенно другое дело. Но пока об этом говорить преждевременно. Мои двадцать купцов побудут в Кяте два месяца, а потом часть из них с хорезмскими товарами поедет назад на Яик. Я думаю, к этому времени кятский эмир придёт к какому-либо решению и сообщит мне об этом вместе с купцами. По-моему это лучший выход и для тебя и для меня. Разделив переселенцев, ты отправишь часть войска с частью своих воинов назад в Кят. А другую часть поведёшь следом за нами. В семи днях пути отсюда на север находится моя крепость Эмба. Там я передам тебе Кадира и других заложников вместе с необходимым запасом воды и еды.
Ислаху такой план не особо понравился:
— А почему нельзя отдать мне Кадира сейчас?
— Потому что тогда у тебя может возникнуть соблазн отомстить мне за ночной град камней. Здесь сделать это просто, а в Эмбе не получится. Своим архонтам можешь сказать, что мы обсуждали вот это разделение простонародья. О намерениях насчёт Хазарии будет лучше, если ты расскажешь только эмиру. В Хазарии позволяют существовать моему княжеству лишь как защитной преграде против кутигур и тюргешей. Если там узнают о моих с тобой переговорах, боюсь, моему княжеству будет уже не жить.
Разумеется, всё это сразу принять визирю было трудно, и он попросил время, чтобы хорошо всё обдумать. Теперь требовалось ещё как-то разделить кятцев. Это Дарник взял на себя. Проводив визиря, он позвал в шатёр старейшин. Те выглядели крайне сердитыми — только сейчас Хосрой рассказал им об оплате за переселение на Яик.
Вперёд выступил старейшина Маннах, высокий старик с волнистой белой бородой.
— Наш посол Хосрой, неверно изложил тебе, князь Дарник, наше прошение. Мы хотели лишь прохода через твоё княжество, а не права поселиться в нём.
— Хосрой всё сделал правильно, — встал на защиту посла Рыбья Кровь. — Если бы он иначе просил о помощи, ни один дарпольский ратник не тронулся бы в путь. И через три дня вас уже в Кяте продавали бы в рабство. Кроме ваших интересов у меня есть интересы моего войска. Оно состоит из наёмников, а наёмники всё делают только за деньги. Мне больших трудов стоило уговорить их, что вы заплатите за свою жизнь и свободу не серебром, а подённой работой.
— Значит, если у человека семья состоит из десяти человек, он будет копать землю пятьсот дней и зимой и летом? Полтора года? — Длиннобородый неплохо считал. — Чем же твоё рабство будет отличаться от рабства эмира? У них условия гораздо легче.
